Записки Лады, ведунки из капища Ведающих, что близ Замового урочища. Осень. Зоревик… летоисчисление неразборчиво
…медленно шла я меж дворов, косясь на черные провалы избовых окон.
Тихо тут было, ох тихо.
С одной стороны, оно и понятно: неоткуда взяться гомону людскому, лаю-переругиванию собак иль плачу тоскливому в мертвой деревне. Да только и других звуков не было. Не качнет ветер ставни, не зашелестит листва, желтеющая на ветвях понурых деревьев, не ухнет в садах сыч. Давящее безмолвие среди бела дня.
Хотя день и тот казался просто серым, выцветшим. Будто ушла вся жизнь из этих краев, а вместе с ней и краски исчезли, растворились.
Зябко тут было, неуютно. Даже несмотря на теплую еще погоду, хотелось запахнуться в плащ, зарыться в меховые отвороты, укутаться.
Гиблое место.
В эти края привела меня злая молва, что давно кружила черными стаями. Мол, славные когда-то места под Гавран-градом нынче повымерли. Зло моровое поселилось там. Где в прежние времена земля-матушка щедро плодоносила, где леса-дубравы не скупились на ягоды-меха, где полны реки-пучины были рыбой – нынче гибель гуляла необузданная. Уходили отсюда люди, сбегали звери, нечисть, говорят, и та с мест, веками насиженных, снималась да прочь неслась. Кто мог, конечно.
Так, встретился мне по дороге сюда дикий леший, совсем лишившийся разума, порченый. Себя не помнил, уклад свой растерял, владения запущены: зверья нет, деревья все искореженные, чащи непролазными стали. Лишь душегубные твари остались, навроде блуда или пущевика, да и те будто овеянные. Еле ноги унесла от дикого хозяина леса, чудом отплуталась хитростями ведунскими.
И чем ближе к сим краям, тем больше пагубной дряни повылазило.
Это была уже третья деревня на моем пути. И все до одной мертвые, погубленные. Выкашивал мор все нещадно. Оттого и бросил князь Межемир, владыка земель окрестных, клич о помощи. Волновался князь – почти к самим стенам городским подошла зараза. От беженцев из гиблых земель спасу нет, всех не приютишь, не успокоишь. Да и как знать, не войдет ли за градские стены высокие зараза на плечах беглецов. Косятся местные на пришлых уже недобро.
Позвал князь ведунов. Я и откликнулась, неподалеку была.
Негоже ведунам в стороне стоять, когда беда близка. Да и я не так далече была-бродила. Авось кто еще из ведунов на горе откликнется, все веселее будет.
Не хотела я себе врать и не могла – при той мысли сразу подумала я об одном-единственном, кого пуще других встретить бы пожелала. Сводила нас порой судьба с этим молодым ведуном, да все расходились каждый раз, так толком и не объяснившись. Эх, сердце бабье, трепетное.
Я постаралась унять щемящую тоску в груди и двинулась дальше.
Деревня, судя по всему, была брошена давно – вросли уж в землю колеса покосившихся телег, трава поглотила когда-то наезженные дороги, заплелись в тугие объятья хмеля заборы да плетни. У домов и изб кое-где уже порядком прохудились крыши, ставни покосились, а где-то и слетели с петель. Подворья совсем одичали – без доброй косы пробраться до дверей было бы делом непростым.
Продвигаясь к главной площади, я примечала, что нет особо останков мертвых на улицах, лишь пару желтеющих страшных костей довелось мне встретить по пути. Значит, не нечистью лютой вымело деревню.
Добравшись до заросшего, опять же, пустыря, что когда-то служил деревне сходом, я долго стояла у святилища пращуров. Вглядывалась в потемневшие хмурые лица деревянных истуканов. Треснули древние образа, рассохлись по волокнам. Дурной знак.
Помолчав немного, пробралась я к самому подножию истуканов. Достала из походной котомки горсть ягод, положила на блюдо подношение. Пращуров всегда чтить надо, в том сила Руси.
Постояла еще среди давящего безмолвия и двинулась прямиком к дому старосты.
Пасмурный день почти не проникал внутрь светом, а потому в широком тереме головы было темно. Пробираясь на ощупь, я остро ощущала спертый запах… Нет, не гниения или приторного веяния разложения, а тлена. Пыльный запах, сухой. Порой смердит так в заброшенных домовинах, где и от покойного уж прах остался, и охотники-лесники давно не захаживали.
Под ногами негромко хрустел невидимый сор, надламываясь под тяжестью поршней. Этот едва слышный звук казался в тишине громовым ревом трубного рога.
Когда перестало хватать даже робкого отсвета от дверного проема, я достала из поклажи небольшой намоток факелка и запалила его, быстро пробормотав наговор. Чиркать огнивом мне почему-то сейчас казалось неуместным.
Желтый огонек полыхнул сначала робко, но после быстро принялся, озарив почти всю широкую залу дома старосты. Оглядываясь, я не в силах была пошевелиться, отвернуться, закричать.
Мертвые.
