Глаза мои, обычно быстро привыкающие к темноте, так и не смогли ничего уловить. Ни лучика света, ни намека на щелочку в стенах избы не было. Чернющий, смоляной мрак.
Покопавшись в поясном мешочке, я нащупал огниво, достал его и стал чиркать. Пару робких искр срывались с кремня, но их не хватало, чтоб запалить трут. Я чувствовал, что руки мои дрожат.
Чиркнул еще раз.
Другой.
– Не надо.
Я не сразу понял, что голос, раздавшийся в избе, не был моими мыслями. Несколько дней проблуждав в одиночестве, не видя ни единой живой души, будь то люди или нечисть, привык, что моим постоянным собеседником был лишь я сам, а потому не сразу обратил на голос внимание, продолжая чиркать.
– Не надо! – повторил голос с усталым нажимом.
Я замер в тихом ужасе, боясь даже вдохнуть. К горлу подпрыгнул бешено колотящийся комок сердца.
– Твой огонь… живой. Больно смотреть, – пояснил между тем голос. – Если тебе очень уж свет надо, я свой зажгу.
Бледный голубоватый огонь, вдруг вспыхнувший в дальнем углу домовины, резанул отвыкшие глаза. Я болезненно прищурился, скривился, часто моргая, пока не обвык. Стал шарить взглядом по избе, силясь и страшась обнаружить своего собеседника.
В дрожащем свете ворожейного огня моему взору предстало внутреннее убранство домовины. Голые бревна стен, пара пучков сухих трав развешены по углам (люди вешают такие в домовинах, чтобы запах мертвеца отбить), две покойницкие узкие скамьи по бокам, а у дальней стены…
Там, где обычно оставляют чадить маслянку пращурам, насаженный на длинную гнилую жердь на меня смотрел череп.
Желтый уже, явно старый, временем траченный.
Нет, не было у него глаз живых аль огня волшбы, но я не усомнился ни на мгновение, что он смотрел. И смотрел прямо на меня. Двигал иногда невесть как державшейся челюстью, будто жевал.
Не в силах двинуться, я не сводил глаз со страшного оскала.
Череп меж тем, видимо, удовлетворившись осмотром незваного гостя, заговорил:
– Что-то не похож ты на богатыря-худоборца, мил человек. – Он с сомнением скосил челюсть набок, и я готов был биться об заклад, что это придало голой костяшке эмоцию сомнения.
Он чуть завалился набок со своего насеста, и я невольно дернулся вперед, чтоб подхватить незадачливую черепушку, но осекся.
– Нет, совсем не похож, – продолжал меж тем череп, вполне довольный своим новым покосившимся положением. – Или давно не хаживали удальцы на наши гостинцы, что веков бесчисленно прошло да поистрепался богатырь, поисхудал. А?
Я, немного придя в себя, лишь пожал плечами.
Страшное место, лютое, но череп как череп. Беседу вон ведет, размышляет. Бешеные костомахи-воители, которых доводилось видать на разворошенных колдунами погостах, и то страшнее будут. Тем не до речей заумных, у них лишь черная воля хозяина в голове – убить, уничтожить. Так что, как говаривал наставник Стоян, если даже самая злобная нечисть с тобой говорит, то уже есть шанс миром дело решить.
– А я смотрю, ты разговорчивый, – клацнул зубами череп. В его голосе, шедшем непонятно откуда, промелькнули веселые нотки. Но он вдруг осекся. – Ба, да ты ведун! Никогда не слыхивал, чтобы ваш брат к нам в гости хаживал. Всегда Пограничье стороной обходили. Да и нечего вам тут делать, нет у вас возле Леса интересов. Не мне тебе объяснять, что вокруг яжьих домовин ни нечисть, ни даже нежить лютая не селится.
Он вздохнул:
– Одни мы тут. Только с ягой бы и поболтать, да от нее ж допросишься. Мы ж, головы, аки служки у старух. Только указы да приказы. Я-то последний раз добра молодца видел уж не упомню когда, да и не помню, какой яге служил. – Он задумался, потом словно очнулся, скрипнул. – Да что я все про себя-то? Говори, ведун, чего пожаловал? Хотя… все вы, видать, за одним ходите. Вернуть того, кто мил. Прав я?
Я лишь кивнул. Прав был болтливый череп. Как есть прав.
Мой собеседник удовлетворенно качнулся, вновь чуть не свалившись с палки.
– Ну еще бы. К нам по-другому добром не ходят. Нет бы хоть раз заглянул кто просто так, по-земляцки, на крынку кваса, поболтать да посплетничать. А то мы ж и не разумеем, что в мире творится, где что ведомо. – Череп хохотнул, довольный моим ошалелым видом. – Да шучу я, ведун. Ишь, растерялся. Все мы знаем, все ведаем.
Дрогнул огонь призрачный, пошли плясать отблески бледные по стенам, моргнули языки волшбы-пламени. Изменился голос костлявого собеседника, вкрадчивым стал, страшным:
– Да и гостей мы сами зовем-водим.
И тут же сменился на прежний:
– Тебе, стало быть, яга нужна. Ну так она в Лес повела горемыку очередного. Но не волнуйся, зов Перехода она услышала. Скоро будет. – Он вдруг дернулся так, будто стукнул себя по лбу, если бы у него были руки. – Так что ж я? Ты что посреди избы застыл? Проходи, садись, в ногах правды нет. И котомку свою с палкой прибери под лавку, а то споткнется кто.
Он вновь хохотнул и стал с явным удовольствием наблюдать, как я, все еще ошарашенный, пытаюсь неуклюже запихнуть свои пожитки под покойницкую скамью.
Уладив наконец с пожитками, я набрался смелости и заговорил:
