Яга замолчала надолго. Я подавленно молчал, уставившись в пол.
– Со временем все забывает яга. Себя былую, жизнь людскую. И хоть может она обращаться порой в себя прежнюю, но спустя века остается лишь личина. Нет под тем лицом человека, нет памяти. – Старуха сгорбилась так, что ее побрякушки уже вовсю мелко дребезжали по полу. – Но одно помнит твердо каждая яга. Хранит ту крупицу памяти потаенным огоньком внутри. Подлость Кощееву! А потому коль видит яга, что за настоящей любовью едет удалец, то всегда подсобит-подскажет, как бессмертного гада найти да одолеть. И девицу спасти.
Она замялась и добавила тихо:
– Если еще не поздно.
Я сглотнул с трудом. Облизнул пересохшие губы и просипел:
– Ты сама все знаешь, зачем я иду. Правильно ты говоришь: за одним к ягам ходят по доброй воле. Вот и я ищу девицу, мне милую. А там уж гляди сама, коли увидишь в моих помыслах корысть, то вари меня, толоки в ступе. Да только верю я своему сердцу, не отступлюсь!
Она тяжко вздохнула.
– Ой, дурак!
Яга медленно поднялась (я невольно вжался в бревенчатую стенку позади себя), походила по домовине, подошла к непривычно молчаливому черепу. Встав ко мне спиной, принялась гладить изъеденную временем и землей лобную кость своего служки.
– Я, думаешь, каждому встречному богатырю те тайны рассказываю про ненависть нашу к Кощею, про долю яжью?
Она говорила глухо, но в голосе ее мне почудились нотки досады.
– Не мучай парня. Скажи ему, – вдруг очень серьезно и тихо буркнул череп.
Яга помедлила, коротко кивнула, тряхнув белесой длиннющей косой («Старуха с косой», – невольно подумал я невпопад), и повернулась ко мне.
Шагнула вдруг быстро, внезапно оказавшись рядом.
Прямо перед моим лицом перекрывалась мазками черная сажа на лице Яги.
– Не сразу теряет память яга, – сказала старуха. – Не сразу девичий образ лишь личиной становится без памяти.
Я как завороженный смотрел на непрерывные мазки сажи, как угольные разводы сменяются раз за разом.
Раз за разом.
Раз.
Сквозь мешанину мазни с узкого черепа яги стали проступать человеческие черты. Расходилась нехотя черная сажа, впитывалась, пропуская вперед линии лица, загорелую кожу.
Девушка.
Милое лицо, простое, приятное. Искры больших зеленых глаз. Рубленые по плечо волосы.
У меня сперло дыхание.
На меня смотрела Лада.
Грустно глядела, молчала.
Миг, другой, и сначала один черный развод наискосок мазнул по знакомому, родному лицу, потом другой. Пошли угольные штрихи накладываться один на другой, перечеркивая лицо любимой.
И вот вновь передо мной темное месиво в обрамлении белесых старушечьих волос.
Я все же смог вдохнуть. Внутри меня все оборвалось, умерло. Я осознал все сразу и ясно.
Опоздал.
Вот почему яга была так словоохотлива, поделилась тайнами заветными.
Боль выплеснула.
Понимание того, что нечего больше искать, некуда больше идти, бороться, пытаться одолеть, подкосило меня. Я обмяк, глядя куда-то мимо этого мира, мимо домовины, мимо всего Пограничья, Леса, всех далеких земель.
Все кончено.
Старуха присела рядом, прямо на пол, чтобы быть вровень со мной.
Тихо, боязливо положила седую голову мне на плечо.
– Я еще временами помню, Неждан. – Я вздрогнул, услышав тот, родной, голос. Ком подкатил к горлу. – Но уже редко. Не вырваться. Тяжко.
Я неуклюже, деревянной непослушной рукой поглаживал волосы яги, не придавая значения тому, что под ладонью сухими ломкими прядями сминались старухины патлы. Это было неважно. Там, внутри чудища Пограничья, еще теплилась искорка памяти моей Лады.
– А я верила, что ты придешь именно ко мне. Из всех домовин Пограничья наткнешься именно на мою. Я очень хотела этого, чтобы увидеть, чтобы сказать, что не успела. Дать весточку. Пока иногда помню.
Она продолжала говорить.
Внезапно перед глазами возник образ нашедшего меня чернокнижника, вновь услышал слова его, будто ненароком брошенные, где искать надо.
Я кивал и гладил ее волосы.
