Не знаю, сколько я провел времени в домовине яги. Не помню, о чем мы говорили. Кажется, много вспоминали из странствий, страшные и веселые моменты. Смеялись, чтобы потом внезапно замолчать и грустно отвести глаза.
Я не просил, но яга на все то время обернулась Ладой, наверное, даже больше не чтобы было радостно мне, а чтобы самой вновь побыть собой. Той живой, веселой и отважной ведункой, беззаветно верящей в добро и приключения.
Мы много говорили. Потом много молчали. И я никогда бы не ушел, если бы не моргнул вдруг призрачный огонь в углу и лицо Лады не подернулось рябью, сквозь которую вновь пошли сажевые пятна. Она тихо сказала, вслушиваясь куда-то в неведомый мне зов:
– Пора.
Я шагнул к ней, взял за хрупкие плечи и крепко прижался, ткнувшись лбом в ее лоб. Так что наши ведунские очелья соприкоснулись. Крепко закрыл глаза.
И почувствовал, как вдруг под руками у меня оказалась пустота.
Яга ушла провожать в Лес очередную смерть.
Постояв с минуту, я стал выгребать свои пожитки из-под лавки.
Медленно, неотвратимо во мне закипала страшная холодная решимость.
Я глянул на череп, до того все время делавший вид, что спит, а теперь с интересом наблюдавший за моими сборами.
– Голова, – бесшабашно, лихо крикнул я. – Со мной пойдешь? Свет белый посмотришь, мне поможешь!
Череп клацнул зубами раз-другой. Хохотнул.
– А пойду! Что мне тут прозябать? А ягушка себе нового нароет, послушного.
Я подошел к коряге, схватился двумя руками за костяную башку и с силой дернул вверх. Череп соскочил на удивление легко.
Стащив один из ремней, я перетянул череп наискосок и примостил его к поясу. Почему-то я был уверен, что яга-Лада не будет ругаться из-за пропажи служки.
– Пошли, что ли, – сказал я, в недоумении озираясь, где бы найти выход.
Череп присвистнул (как это он сделал без губ, я даже не хотел думать), и в стене образовался знакомый уже проем.
– Уходя, гасите свет! – наставительно буркнул череп, клацнул челюстями, и призрачный огонь в углу моментально потух.
Как много часов назад, я с силой выдохнул и шагнул – на этот раз из темноты в вечное сумрачное марево Пограничья.
Мы выбирались из серого лабиринта сухих исковерканных деревьев.
– У тебя имя-то есть? – спросил я, вдруг осознав, что даже не удосужился за все это время узнать.
– Давно не величали меня, как при жизни, – брякнул череп с пояса, весело покачиваясь и явно получая от этого удовольствие. – Много веков прошло. Звали меня Горын!
– Гой еси, Горын! Будем вместе путь держать.
Я выбирался из Пограничья с новым знакомцем.
Невидимым, невозможным здесь ветром мне в спину била решимость. Я твердо знал, что должен найти способ вернуть Ладу.
Даже если для этого придется пройти сквозь Лес и одолеть Кощея.
Глупо? Безумно? Конечно!
Ну и пусть!
Вскоре меж кривых лап ветвей забрезжило робкое солнце. Пограничье выпускало нас.
– У Мары всегда должен быть Кощей! – Худощавый мужчина в длинной черной хламиде стоял у самой опушки мрачного леса. Он глядел вслед удаляющемуся по наезженной дороге человеку.
Порой мужчина непроизвольно трогал двумя пальцами глубокий шрам, изрезавший лицо. Дергал щекой.
Путник уже давно скрылся за поворотом, а странный человек в черном все стоял, прислонившись к шершавому стволу громадной сосны. Смотрел вдаль, на заваливающийся за частокол леса закат.
– У Мары всегда должен быть Кощей, мой друг, – повторил он. – И если задумка верна, то наш ведун-богатырь убьет нынешнего хранителя иглы, и тогда…
– Тогда следующим Кощеем станете вы! – раздался хриплый тоненький бас откуда-то от корней могучего дерева. Колдун даже не посмотрел вниз. Лишь кивнул.
– Да, мой маленький любитель пряников. Тогда следующим Кощеем стану я! Мой вклад зла в Пагубу уже достаточно велик, и я достоин того, чтобы Мара выбрала меня! Я достоин Бессмертия и Силы!
Человек тихо засмеялся.
Багровый закат медленно резался о частые зубья леса, истекая кровью.
Выглядят ведьмы обычно как безобразные старухи. Любят наряжаться в богатые убранства. Тело же свое, зачастую обезображенное черной волшбой, прячут плотно под одеждами. Говорят, что сильные босорки имеют навыки оборотничества – могут перекинуться кошкой аль жабой.
Хитры двоедушницы да коварны. В отличие от колдунов-чернокнижников, не всегда сторонятся они людских поселений, не всегда обосновываются в потаенных дубравах. Любит босорка видеть дело рук своих, часто обитает она среди селян, сочувствует горю людскому, охает да причитает. Сама же тихо радуется да наполняется силой от несчастий.
Бывает так, что простой человек оказывается порой злее, чем самая дикая нечисть. Глубоко проникло зло внутрь ведьмы, так глубоко, что готова она пойти на многое, чтобы чинить горе и страдание людям.
