Ничто так сильно и долго, кажется, не волновало зарубежную Русскую Церковь, как этот акт. Не самое признание гражданской властью законного существования Церкви огорчило ее, этого, конечно, не могли не желать эмигранты, но привело их в раздражение в различной степени против митрополита Сергия и его Священного Синода признание ими в гражданском смысле законной над собой и Церковью Советской безбожной власти. Если бы эмигрантская Церковь принимала во всей ее безусловной непреложности волю Божию – «несть власти, аще не от Бога», то, конечно, послание митрополита Сергия было бы принято спокойно. Если кто, то заграничные иерархи, руководящие церковной жизнью эмиграции, бывшие все время на Всероссийском Московском Соборе, должны были бы вспомнить содержание принятой Собором к употреблению за Богослужением в церквах молитвы «о спасении державы Российской и утолении в ней раздоров и нестроений», принятой как раз в дни утверждения большевицкого ига над Россией[8]. А в ней Собор, говоривший в свою меру от Духа Божия, признает все, происходившее тогда в России, делом Божиим и обращаясь к Богу, молит: «Вразуми и укрепи всех, иже во власти суть, и возглаголи в них благая о Церкви Твоей и о всех людех Твоих». Со всей прямотой и мужеством духа сочли бы они действительными фактами признание Советской власти Патриархом Тихоном с бывшим при нем Синодом и Местоблюстителем митрополитом Петром, и ничего не нашли бы не соответствующего Православной Церкви в стремлении их получить для нее законное существование, хотя в известной степени ограждавшее ее от прямого преследования, как общества, организации незаконной. Тогда достижение митрополитом Сергием легализации Церкви, при уже ранее выраженном Первосвятителями условии представилось бы только желательным достижением того, чего домогались последние. Тогда детали послания, как бы они ни были ярки по своему выражению, теряли бы свою силу, ибо суть-то не в них, а в получении гражданского права на открытое устроение церковной жизни на канонических началах. Разве могла бы тогда показаться с какой-либо стороны обидной для православного сознания просьба митрополита Сергия ко всей Патриаршей в России Церкви вознести «благодарственные молитвы ко Господу, тако благоволившему о святой нашей Церкви». Ведь в получении легализации дано Богом Церкви, хотя частично, в известной доле, в меру нужды ее, то, о чем молился Всероссийский Собор. Неужели лучше, получив некоторый дар от Бога, пройти его молчанием, чем выразить Ему благодарность? Не нашлось бы тогда ничего недостойного ни для митрополита Сергия, ни его Синода, ни всей иерархии Патриаршей Церкви, в единомыслии с которой действовал митрополит Сергий, в том, что он пригласил всю Патриаршую Церковь «выразить всенародно благодарность Советскому правительству за такое внимание к нуждам православного населения». Разве для Церкви лучше гонение, чем свобода от него, хотя отчасти и формальная? С открытой совестью, sine ira, нужно стать пред этими вопросами. Но оценка, отсюда и отношение к содержанию послания митрополита Сергия, к факту признания Советской власти, шла не сверху, не из принципа Божественной воли, но из личного чувства тяжелой политической обиды, потери, подчинивших себе разум и поставивших его критерием не в раскрытии ясно выраженной воли Божией, но в обсуждении ее в том смысле – истинно ли общепринятое понимание Церковью этой воли, нельзя ли ограничить безусловность ее и подыскать чрез то какое-либо основание для подсказываемого болезнью сердца первенствующего положения политической жизни над церковно-религиозной. Безусловная воля Божия рационализирована. Для рационализма нет безусловности, все в конце-концов условно. Истина скрывается, затеняется; в предмете веры воспринимается не сущность его, а те детали, которые так или иначе отвечают личному чувству. Отсюда естественная возможность аберрации зрительного восприятия читаемого, как это и было у всей эмиграции при чтении места послания: «Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи». Отсюда заподазривания не только митрополита Сергия и его Синода, но и всего единомысленного с ним епископата в том, признанием советской власти не поколебались ли канонические устои нашей Матери-Церкви и не помрачилась ли чистота Православия. Эти более или менее общие заподазривания у некоторых эмигрантов иерархов уже перешли в прямое обвинение их в том, вылившееся в ни с чем несообразном признании иерархов либеллатиками, т. е. официально у Советской власти числящимися отрекшимися от христианской веры, а внутри себя держащимися ее.[9] Церковная заграничная смута – тягостное явление. Но она быть может предупредила общее заграницей увлечение такими крайне неправильными воззрениями и предохранила большую часть эмигрантской Церкви от откола от Матери Церкви. Ведь до смуты весь почти интеллигентный круг эмиграции жил преимущественно политической жизнью, не вникая сознанием в область каноническую, на которой должна устрояться внешняя сторона жизни Церкви, чтобы чрез то быть ей в единении со Вселенской. Смута заставила хотя отдельных лиц и в известной степени познакомиться со свв. канонами и своим печатным голосом указывать должное направление заграничной церковной жизни. Так по крайней мере могут быть восприняты и поняты достойные крайнего сожаления факты.
