Кострище еще слабо дымилось, на нем стоял стылый латунный чайник. Парамон, до пояса раздетый, сидел на барачном крыльце, обхватив руками голову, а вот если бы он разогнулся, то на его груди можно было бы увидеть то, что мне помнилось с ранних лет: там была наколота голова усатого мужчины. Сейчас-то я знал, кто это, а тогда мне было страшно. Я как-то спросил его, кто это, он в ответ как-то неестественно захохотал и отвесил мне щелбан. Тяжело ему было в первый день после своего пятидесятилетия. Но мне кажется, что за все эти свои 50 лет ему вряд ли когда было хорошо.
Школьный забор так и не отладили: два пролета совершенно цельными штакетинами висели в воздухе и тянули за собой третий пролет. Вокруг погибшего забора с рулеткой в руках суетился дворник, он охал и измерял. Странно, что этого не сделали еще до начала учебного года. За состоянием школы всегда следили, не забыв у входа повесить лозунг «Наши дети будут жить при коммунизме», чтобы с первых своих букв дети учили правильные слова и словосочетания. Все должны стать обязательно «нашенскими», чтобы жить при коммунизме.
Для курей хлеб был обычный, черствый, а вот для нас – белый, свежий, с хрустящей коркой. Лук и чеснок были свалены в два тазика, и в них можно было ковыряться, что-то выбрав для себя из этой трухи. Еще я купил бутылку пива. Возвращаясь назад, я увидел, что Парамон так и сидел, подобрав под себя колени. Он спал. Я сунул ему эту пивную бутылку, и получилось, что сунул ее прямо усатому профилю. Будет чем гасить пожар советскому солдату-победителю. Парамон был какой-то липкий, прилипшие перья от курицы торчали на нем, как в короне воина индейского племени. Может его били этой самой курицей? Но я верил, что все-таки солдат обязательно проснется, и это было справедливо.
Дома, пока мама лепила фигурные пельмешки, я мелко порубил все, что осталось от рыбы и костей, смешал с перловой кашей и понес курям. Для них это было супер-угощение, и они кинулись клевать, не забывая разгребать когтями. Секретари тоже почувствовали кровь и заходили так, что даже доски на полу зашевелились. Я взял тяпку, чтобы отстоять куриный обед в случае нападения. Так и простоял, пока они все не поглотали.
Пельмешки на фанерке стояли ровным строем, как на шахматной доске, и прямо было искушение ткнуть в один из них пальцем в пузико. Вода в кастрюльке закипала, а по телевизору шла пресс-конференция участницы негритянского движения Анжелы Дэвис, ныне делегата X Всемирного фестиваля молодежи и студентов. Все эти участники шли с шариками и веселились на улицах Берлина. Пельмени получились вкусные, аппетит тоже был что надо. А я с мыслью, как бы прийти в форму от вчерашней тренировки, тоже прилег. Лагутин, глядя на меня, усмехался, глядя, как я впадаю в сон. И привиделось мне, что мы с Парамоном, а еще и с тем усатым мужчиной, что на груди, стоим у Бранденбургских ворот, а Парамон во всю глотку орет:
– Ну вот, еще немного – и Рейхстаг!
Но за воротами оказался не Рейхстаг, а Донской монастырь. Не ощущалось во сне ни добра, ни зла. Были только друг-собака и друг-кот. Проснулся я от испуга, что проспал тренировку, но это только показалось. А я еще два часа промаялся бездельем, читая последний номер местной газеты. Больше всего меня привлекла дискуссия на тему – этой осенью медведи придут на городское кладбище, как в прошлом году, или на городскую свалку? Большинство дискутирующих склонялись к тому, что на свалку. Но у медведей были свои планы, которые они не согласовывали ни с активом города, ни с руководством.
Я тихонько оделся и двинулся на тренировку. Пути мне было три минуты. Так же когда-то я три минуты добирался и до библиотеки, закрытие которой было приурочено к великой дате пятидесятилетия революции. В вестибюле толкались какие-то незнакомые люди творческого вида. Некоторых я узнал – ВИА, что лабали на танцах в городском парке и во Дворце культуры. Вид у них был откровенно безрадостный, и можно было понять, что они сегодня будут играть, выполняя условия своего существования. А их существование – это исполнение песен социалистического реализма. Вся аппаратура была расчехлена и готова к работе. Вахтерша сидела за телефоном и что-то писала, посекундно переспрашивая. У бабушек эта писанина называлась телефонограммой, и от того они сильно важничали. Я уже застал самый конец этого действа и был первый удостоен его прочесть, так как сидел рядом. Конечно, все это было предназначено для «нашенских», но, по мнению вахтерши, я был в той же куче. Каллиграфическим почерком на листке в клеточку было написано:
– Строго озвучить всему городскому составу ДНД и всем членам ДСО «Трудовик». В воскресенье всем собраться к 10 часам на городском кладбище.
