Я бежал, ровно дышал, а вот мысли были совсем не ровные. Если Парамону сегодня 50, значит на фронте он был в моем возрасте, а Берлин брал в свои неполные 22 года. Брал тот Берлин, про который великий Жан-Поль, преромантик, первым сформулировавший понятие мировой скорби, когда-то написал: «Берлин – это, скорее, часть света, чем город». А Агранович так о том написал: «…хоть им нет двадцати пяти, трудный путь им пришлось пройти. Это те, кто в штыки поднимался как один, те, кто брал Берлин».
Добежал до своей школы; дворник тоже пытался подпорки ставить под забор. Там было видно, что 3–4 столба уже сгнили, а пролеты забора просто торчали в воздухе, а те подпорки для забора, конечно, что мертвому припарки. Вот на нашем заборе были крепкие – лиственничные. Их папа привез перед тем, как слег окончательно. Бревна долго лежали в проулке, и когда отец умер, мы весной с мамой решили, что сами сможем закопать эти столбы и завершить стройку забора. Мне тогда было 13 лет, и отменного здоровья у меня не было. И вот, как-то мы, вооружившись топором и лопатами, вышли делать забор. Видимо, у нас срабатывало ощущение, что крепкий забор убережет нас от каких-то вторжений на нашу личную территорию, пусть ветхую, но свою. Конечно, это было наивно, но по-житейски понятно. В этот день мы с мамой целый день разбирали старый забор, вытаскивали гвозди, потом их выпрямляли. Снятые дощечки ровненько складывали, им еще предстояло долго работать. Так вот и прошел у нас целый день. И всю эту ночь наш дом стоял вообще без забора. А с утра нас ждало горькое и тяжелое испытание. Мы собрались вкапывать столбы. Они были из лиственницы, и тяжеленные, что железные. Всего их было пять, и все надо было вкопать. Я вырывал яму, как мне казалось, глубокую, и мы волокли этот тяжелый столб и на поп̀а устанавливали его в яму, а потом пытались трамбовать землю и прикапывать столб. И хотя я старался ногами притаптывать грунт плотно, столб все равно шатался, как бы в насмешку. Дальше все было ровно так же, мама плакала, а я тужился как мог. Мы их все закопали, но они были как живые, и по отдельности качались и приплясывали. Решили, что укрепим их, сбив между собой. Притащили бруски и стали сбивать здоровенными гвоздями. И получилось, что, если до этого столбы качались сами по себе, то теперь они синхронной общей тяжестью заваливались в огород. Нам ничего не оставалось, как набить рейки. Все получилось хлипко и ненадежно. Забор, как живой, стонал, хрюкал и кланялся только в одну сторону. Вот если он в этом году так уже стоял, то что будет в следующем? Мама после этой стройки слегла на неделю, а я дня три вытаскивал из ладоней занозы. В моих рассуждениях все путалось. Я никак не мог дать ответ, зачем людям вообще заборы. Я рассуждал о заборе как о живом существе, которое укротить нам не удалось, и, наверное, это справедливо.
В зале я побил по снарядам, позанимался гантелями, в общем, потрудился, пока пульс не стал рваться из тела. Чуть ныли натертые бока и плечи, в общем, состояние было достаточно хорошее. Злость потихоньку ушла, а когда злость уходит, на ее место приходит свобода, это всегда хорошо, потому что свобода придает сил самосовершенствованию. Проделав еще пять раундов с тенью, я пошел в душ. Вернувшись в вестибюль, крайне удивился тому, что увидел. На стульчиках рядом сидели и вахтерша, и завхоз с электриком, да еще рядышком буфетчица в длинном голубом фартуке. Все быстро прояснилось: в хороший год осенью сюда, на потребу коллективу, привозили ходовую кету и реализовывали через буфет. В этот раз обещали, что рыба будет по 30 копеек килограмм, и только по две штуки в руки. Я побежал домой за деньгами, тоже хотелось рыбки. Когда вернулся, с самосвала уже сваливали рыбу на брезент, рядом установили весы на хрупком столике. Уже выстроилась очередь; оказалось, что вчера еще вывесили объявление о таком торговом мероприятии. Буфетчица в брезентовых рукавицах ловко хватала рыбу за хвост и затаскивала на весы, все хотели самочек и пальцами щупали носы: тупые и круглые – у самки, а острые – у самцов. Когда до меня дошла очередь, я взял, что дали. После взвешивания получилось на рубль восемьдесят. Люди как-то по-праздничному шумели в предвкушении субботнего обеда.
Моя мама уже месила тесто. Вкуснее, чем пельмени из свежей рыбы, для меня блюд не существовало, но нужен был ведь еще лук и чеснок. Я пошел в магазин для того, чтобы рыбку сделать фаршем, но рыбка, что поменьше, оказалась девочкой, и у нас будет еще икорка-пятиминутка со свежим хлебом, а за ним надо было еще сходить. И я пошел. Икорка солилась, а рыбка крутилась в мясорубке. День потихоньку пробуждался, солнышко ярко сочилось через прохладный воздух. Было ощущение, что тепло это вот-вот закончится, и придут те самые холода и метели, которыми славится эта земля.
