Так она закончила разговор. Я был, честно, смущен и рад, что там не присутствовал со своим воображаемым олимпийским статусом. К этому времени варенье было открыто, а чай разлит. Бабушка мне рассказала, как прошла репетиция, и сколько было натоптано. Оказалось, что «нашенские» были только в группе припевщиков, вроде как подпевали «да-да» и «да-да», а песня вообще о том, что они никого не боятся, и все им параллельно в жизни. Так бабушка услышала эту песню, и еще добавила, что если завтра пораньше выйду из зала, то сам все услышу. Они перенесли завтра репетицию на вечер. За чаем мы засиделись, уже и дети начали выходить из зала. Почти все со мной здоровались, а возле буфета начали появляться звуки стекла. Вообще, я засиделся с определенной целью, в ожидании, что Яго выскочит с пеной у рта доказывать свой статус. Если так случится, я его прикончу прямо здесь. Такие прецеденты здесь случались, но он не вышел. И я, закинув сумку через плечо, пошел домой. А у какой песни были «нашенские» на припевке, я честно и не понял. Дома, со стены, Борис Николаевич посматривал на меня как-то по-особенному, чем смутил меня. Лег спать пораньше, что-то у меня накопилось. И уснул, даже не включив волшебный ящик.
Проснулся рано. Полежал с закрытыми глазами, обдумывая сегодняшние планы, но ничего особенного не надумывалось. Режим дня был вроде как обычный. Пошел будить курей и пугать Секретаря с его воинством. Я читал, что крысы могут жить колониями, и колонии могут достигать тысячи особей. Они внутри себя делятся на пятерки, звенья и отряды. Я сполоснул лицо и побежал в утренний сумрак. Но так как это было утро субботы, можно было запросто повстречать тех, кто гулял со вчерашнего вечера. И такие проявились. У своего родного барака я вначале почувствовал резкий запах чего-то горелого, а потом уже разглядел картинку. Из сумрака мне подмигивал явно задыхавшийся костер. От костра навстречу мне бежал человек и махал руками. Такое чувство, что он поезд пытался останавливать. С утра было довольно прохладно, а он был в одной легкой рубашке, заправленной в штаны с солдатским ремнем, и в сильном подпитии. Я его, конечно же, узнал, это был дядя Парамон, которого все звали Соломоном. Когда-то он в уличном сортире подглядывал в дырку в женскую половину, а вышло, что подсматривал за собственной женой, которая выволокла его и колотила чем попало, он истошно орал, что не узнал ее без трусов. Тогда кто-то и назвал его Соломоном, так и прижилось. Они с женой работали где-то в джунглях промыслов. Детей у них не было. Соломон, особенно когда зимой где-то рвало провода, и в бараке не было света, и при случае, если ему кто-то наливал рюмочку, веселил на общей кухне баб своими историями, которые, конечно же, придумывал сам. Но начинались они всегда одинаково, со слов А. С. Пушкина: «У Лукоморья дуб зеленый», потом он цеплялся к какому-нибудь персонажу из этого Лукоморья и начинал фантазировать. Я один раз малым забился между мойкой и столом, чтобы как-то дослушать историю про кота и не быть загнанным домой спать, а потом и уснуть не мог, от впечатлений. Вот такой он был Парамон-Соломон. А меня он остановил по той причине, что один пить совсем не может, собутыльники были его уже убитые, один спал в одноколесной тачке, сгорбившись, а другой в цинковом корыте, в такой же позе. Да и неудивительно – похоже, они после водки угощались вермутом из здоровенных бутылок, которые в народе называют огнетушителями. А эта смесь убьет любого здоровяка, но, не будучи таковым, Соломон еще вполне держался на ногах. Вокруг валялись белые перья от курицы, а сама эта птица, только наполовину ободранная, на воткнутой посреди прогорающего очага арматуре висела и воняла паленым. Интересно, но Соломон меня узнал и даже назвал по имени, вспомнил папу моего, и предложил поднять. Я не стал отказываться. Ему вчера исполнилось 50 лет. Я поднял за него стакан и поставил, в то время необязательно было пить, главное – поднять. Соломон вытащил из-под тачки свой пиджак, видимо, замерз. Пиджак когда-то явно назывался габардиновым. Соломон накинул его на плечи, а на пиджаке висели два Ордена солдатской Славы и невзрачная по облику медалька. Солдатскую Славу с лентами Святого Георгия ни с чем спутать было невозможно, если еще они и были ношены на солдатской гимнастерке. Соломон переломил ногой доску и подкинул в костер. Доска была с длинным гвоздем. Видимо, они топили свой очаг соседским забором, а это значит, что за забор и курицу уже сегодня будут разборки. Но я-то знал, как наш участковый не любит разбираться с фронтовиками, если только «нашенские» не подтянутся с новыми полномочиями. Те-то умели «показать в животик» и накинуть в голову. На меня откуда-то вдруг накатила злость, мне почему-то вдруг захотелось вернуть вчерашний день, и чтобы Яго пошел на меня в атаку прямо в фойе. Доска как-то сразу загорелась, и в бликах огня я увидел надпись на той невзрачной медали. На ней было крупно написано «За взятие Берлина». Я убежал, оставив солдата со стаканом недопитого вермута.
