Работник морга протянул мне кружку с чаем, я осушил ее и направился к шкафчикам, чтобы надеть свой рабочий костюм, фартук и сапоги. Когда мы перешли в ту часть морга, куда обычных людей не пускают, лязг и грохот тележек усилился, а вместе с ним усилился и запах. Я бегло осмотрел людей вокруг. Для криминалиста это было обычным делом. Детективы тоже видели все это раньше и вели себя безразлично, ну или хотя бы старались казаться безразличными. Когда же мы миновали холодильники и ряд стоящих у них тележек, я заметил, что молодой полицейский нервничает. Он не стал есть предложенное ему к чаю печенье, теперь его лицо побледнело и осунулось. У дверей в секционную он выпалил:
– Это мое первое вскрытие!
К этому времени я научился куда лучше обращаться с наблюдателями. Никак не мог забыть про того полицейского на своем первом вскрытии, которому так и не смог помочь: казалось, он перенял мое собственное напряжение, что значительно усилило его потрясение. С тех пор я изо всех сил старался выглядеть расслабленным. Вспомнил про вскрытие Майкла Росса, на котором старший детектив с трудом держался на глазах у младших коллег. С тех пор я решил, что с моих вскрытий никто не должен уходить травмированным.
Моим единственным оружием был разговор.
– Когда мы смотрим на мертвое тело, – сказал я полицейскому, – мы ни в коем случае не забываем, что раньше это был человек, про его скорбящих родных, о том, что покойный и его семья заслуживают уважения. Мы собираемся помочь им всем, пытаясь выяснить, что именно случилось. Мы ищем доказательства, мы хотим, чтобы тело поведало нам свою историю. Для всех скорбящих по нему людей важно, чтобы мы отложили наши собственные чувства в сторонку и хорошенько ради них потрудились. Итак, тело, которое мы будет изучать сегодня, будет нашим безмолвным свидетелем и учителем.
Полицейский хмуро кивнул.
Я говорил максимально добрым, подбадривающим голосом.
– Не переживайте, я буду объяснять все свои действия. Будет гораздо легче, чем можно подумать, если будете знать, что именно происходит.
Умудренный жизнью детектив-сержант сказал:
– Это дело привычки.
Детектив-инспектор же решил строить из себя мачо:
– Слушай, эти люди в холодильниках, их уже нет. Так что соберись.
Мы вошли в ярко освещенное помещение, в котором нас ожидало на металлическом столе обнаженное тело, завернутое в полиэтиленовые простыни.
– Его уже опознали, – сказал криминалист, когда я стал разворачивать простыни.
– Как его зовут?
Он знал имя, однако переадресовал вопрос молодому полицейскому, который с радостью оторвал свой взгляд от тела и принялся копаться в своих бумагах.
– Э-э-э, Энтони Пирсон, 22 года.
У Энтони Пирсона была копна светлых волос и ярко выраженные черты лица. Его глаза были закрыты. Покойники обычно выглядят умиротворенно, а их лицо ничего не выражает. Было ли в нем что-то, отдающее злостью? Не от того, что он злился перед смертью – просто черты его лица создавали такое впечатление.
Тогда я посчитал, что у него легкое ожирение, однако нормы с тех пор настолько поменялись, что сейчас я бы описал его просто коренастым. На обеих его руках были большие татуировки, а также кровоподтеки, а старый рубец вокруг запястья намекал на то, что жизнь у него была непростая. Гораздо более свежие рассечения, обозначенные кровавыми линиями вдоль подбородка, это подтверждали. Следы от дефибриллятора на груди свидетельствовали о попытках его реанимировать, описанных полицейским.
Самым же примечательным была его шея. Больничная простынь под ней была обильно залита кровью. Поперек нее проходила толстая, неровная полоска высохшей крови, которая стекла из уголка рта.
Я кивнул полицейскому фотографу – папарацци для мертвых. Он поднял свой массивный фотоаппарат и поставил две вспышки, вроде тех, что можно увидеть на премьерах фильмов. Щелк!
– Ок, общий план сделал, док.
– Теперь крупным планом шею, пожалуйста, – попросил я.
Я уже стал заполнять свои официальные бланки. Странгуляционная борозда[5] – важнейшее доказательство, и она, разумеется, может указать на тип использованного материала. Если для удушения была использована проволока, электрический кабель, струна или тонкий шнур, тогда след останется отчетливый и глубокий, с четко выраженными краями. В данном же случае борозда была крайне неровной. Я бы даже сказал с зазубринами. Должно быть, она использовала нечто мягкое. Ткань? Может быть, шарф?
Для следующего снимка я поспешил разместить линейку поперек горла Энтони, чтобы по фотографиям можно было сверить размеры, которые я укажу в своем отчете. Щелк!
Я записал:
«Ободранная и стертая странгуляционная борозда поперек шеи спереди, начиная от правого угла нижней челюсти и не доходя 2 см вбок до левого угла. На одном уровне с кадыком. Глубокие повреждения по обе стороны от кадыка…»
