Тот ужас, который вызывает у людей вскрытие, стал для меня очевиден после прочтения одного заявления кого-то из родных после массовой катастрофы. Женщина узнала о проведенном без ее согласия вскрытии тела ее сына. Так как он стал жертвой катастрофы, ей казалось, что причина смерти была и без того очевидна:
«Я считаю, что было неправильно проводить без надобности столь серьезное вмешательство, которое изуродовало тело и стало проявлением неуважения к нему, а также к эмоциональным и религиозным чувствам всей нашей семьи. Для меня он все еще оставался моим сыном, и любое нецелесообразное издевательство над его телом является непростительным нарушением наших прав».
Я прекрасно понимаю, насколько тяжело осознавать необратимость смерти. Понимать, что ее сын, вчера еще живой, со своими мыслями и чувствами, сегодня уже таковым не является. Осмыслить, что еще вчера я со своим ножом вызвал бы у него мучительную боль, однако сегодня он уже ничего не чувствует. Причем, пожалуй, сложнее всего видеть в действиях человека с ножом не преступное посягательство, а выражение уважения, может быть, даже любви.
Вот слова одного королевского адвоката, выступавшего от имени группы разъяренных скорбящих родственников, среди которых была и процитированная мною выше мать:
«То, как мы обращаемся с мертвыми, является отражением цивилизованности нашего общества. По понятным причинам многое из этого происходит за закрытыми дверями, и по этой причине на людей, которым доверена эта работа, а также на контролирующих их власти, следящие за тем, чтобы к мертвым относились с должным уважением, возлагается огромная ответственность. Именно этого вправе ожидать скорбящие близкие погибших, именно этого требует общество в целом».
Кто станет с ним спорить? Только вот он представлял родственников, которые, помимо прочих своих бед, злились из-за того, что любимые ими люди попали под нож судмедэксперта.
По-моему эти слова подчеркивают всю важность вскрытия. Когда я провожу вскрытия, то отношусь к мертвым не просто со всем уважением, которое ожидает от меня цивилизованное общество, – я отношусь к ним с любовью, как к своим собратьям. Я определяю точную причину смерти, и мне крайне неприятно, что меня воспринимают каким-то таинственным мясником в плаще. Я искренне надеюсь, что те, с кем мне довелось поговорить лично, кто слышал в суде мои показания относительно смерти своих родных, понимали, что я выполнял свою работу со всем уважением. А также с любовью к человечеству, как я себе это представляю.
Стараясь быть как можно мягче, я попытался объяснить заплаканной семье Аланы, что ее тело в процессе вскрытия было не жестоко изуродовано, а очень аккуратно изучено – ради них же самих, ради нее, ради общества в целом. Общество не пожало плечами со словами: «Ну что ж, вот и еще одна 15-летняя девочка». Оно потребовало правды.
Я заверил их, что мои коллеги тщательно и в самом лучшем виде восстановили ее тело после вскрытия, как это делается со всеми телами. Работники морга по праву гордятся своими навыками. Семья Аланы не должна бояться ее увидеть. Более того, они должны это сделать. Чтобы попрощаться. Чтобы осознать необратимость смерти и продолжить жить дальше.
Я договорился, чтобы они могли посмотреть на Алану в последний раз. Они тихонько поблагодарили меня, и я ушел. Я знал, какая долгая и мучительная дорога скорби их ждет впереди. Может быть, мне удалось облегчить им хотя бы несколько шагов по ней. Эта встреча наверняка навсегда врезалась в память всем присутствовавшим – пускай у меня и у них были разные на то причины.
Разумеется, я не могу лично испытывать скорбь по каждому из десятков тысяч людей, вскрытие которых провел за свою карьеру. Разрезая тело, я не испытываю скорби. Я испытываю ее, когда вижу, как страдают из-за своей утраты другие, будь то в формальной обстановке коронерского суда либо же в более неформальной атмосфере морга или моего кабинета. В итоге я научился управлять своей реакцией. За годы, прошедшие после встречи с родными Аланы, я даже пришел к выводу, что сводить судмедэкспертов и близких покойного следовало бы гораздо чаще. Надежная и достоверная информация приносит не только ясность, но также и поддержку, облегчение, она является той прочной основой, отталкиваясь от которой скорбящие родственники могут в конечном счете начать жить дальше.
Что касается меня, то я бы сказал, что всю свою карьеру уважал и понимал страдания родных – при этом всячески пытаясь не дать им себя поглотить. Любящие все анализировать читатели наверняка связали мое нежелание в начале своей карьеры встречаться с родственниками погибших со смертью моей собственной матери в столь раннем возрасте. По поводу же моей последовавшей готовности принимать чужую скорбь они скажут: «Ага! Он не позволял себе ощутить всю необъятность горя собственной утраты! Так что он испытывал скорбь снова и снова в умеренных количествах через чужое горе, а по окончании встречи оставлял все позади!»
Должен признать, что в этой теории, пожалуй, может быть некое здравое зерно.
