Хотя я и выполняю свою работу с глубочайшим уважением и человеколюбием, я также делаю ее и с обязательной научной отстраненностью. После нескольких лет в деле я считал, что весьма неплохо научился оставлять эту отстраненность на пороге своего дома, так что был несколько разочарован намеками Джен на то, что применял ее и в семейной жизни; на то, что вместо веселого и любящего мужа, коим я себя видел, на самом деле я был угрюмым и поглощенным своими мыслями трудоголиком.
Кто, я? Ну уж нет. Ну и что, что меня поймали за тем, как я протыкаю подготовленное к запеканию мясо разными ножами под разными углами, ожидая, пока разогреется духовка. Что в этом такого? Я был убежден, что смогу вычислить точный размер и форму ножа по оставленным им ранам, и ничто так не напоминает человеческую плоть, как кусок говядины. Было бы глупо с моей стороны немного не поэкспериментировать, прежде чем запихнуть говядину в духовку. Не так ли?
– Ты хочешь сказать, папочка, что представлял, будто наш обед – это живой человек? – спросила Анна, откладывая в сторону свои нож с вилкой. – Живой человек, которого убивают?
– Не говори глупостей, очевидно же, что это не человек, – сказал я, энергично расправляясь с жарки́м у себя в тарелке.
– У меня на мясе полно следов от удара ножом, – добавил Крис. – Смотрите!
Про мужскую солидарность он, видимо, не слышал. Я покосился на него, но было уже поздно. Теперь уже все отложили свои столовые приборы.
Наша жизнь была до абсурда суетливой. Я старался почти каждый вечер возвращаться с работы вовремя, чтобы отпустить домой нянечку и приготовить ужин. Джен теперь работала младшим врачом, и планировать неделю стало еще сложнее.
А однажды, когда нас не было дома, он сгорел. Не полностью, но достаточно сильно, чтобы нам пришлось переехать. Пожар был вызван либо неисправной проводкой, либо обозлившимся преступником, против которого я дал показания в суде (как подозревала полиция), либо и вовсе это была моя вина. Мы так никогда и не узнали, что именно послужило причиной, однако Джен упорно склонялась к последней версии.
ОДИН РАЗ МЕНЯ ПОЙМАЛИ ЗА ТЕМ, КАК Я ПРОТЫКАЮ ПОДГОТОВЛЕННОЕ К ЗАПЕКАНИЮ МЯСО РАЗНЫМИ НОЖАМИ ПОД РАЗНЫМИ УГЛАМИ, ОЖИДАЯ, ПОКА РАЗОГРЕЕТСЯ ДУХОВКА. И ЧТО В ЭТОМ ТАКОГО?
Мы остались у друзей, мы сняли жилье, мы носились со строителями, мы никак не могли решиться, продать ли выгоревший изнутри дом и купить новый или же отремонтировать его и вернуться туда жить. Я старался не видеть в этом доме метафору своего брака, корпус которого остался нетронутым, однако вся внутренняя отделка и мебель сгорели, и даже я понимал, что сложности и неудобства, связанные с чередой временного жилья, нисколько не способствовали укреплению моего брака.
Каким же облегчением стал долгожданный отпуск. Посадив в машину детей и собак, мы медленно поплелись на север по автостраде. Мы отправлялись на остров Мэн, где нас ждали мои щедрые тесть и теща с едой, любовью, вечеринками, пляжными полотенцами, детскими чаепитиями, виски с содовой по вечерам. Остин и Мэгги превращались в обворожительные карикатуры на самих себя: он крепкий солдат-колонист, она со своими ломящимися от эффектных платьев шкафами и их друзья, которым не уместиться в доме, а то и на всем острове.
На время этого отпуска мы с Джен объявили перемирие, и напряжение между нами исчезло благодаря заботе ее родителей, всячески старавшихся облегчить нашу ношу. Меня лишь однажды поймали на том, что я тыкал ножами на кухне в говядину, и Мэгги была скорее заинтригована, чем недовольна. Затем, довольные и отдохнувшие, с загорелыми хихикающими детьми на заднем сиденье и ведрами с ракушками, втиснутыми между шлепок и виляющими хвостами собак, с которых то и дело сыпался песок, мы вернулись в Лондон и выглядели совершенно не похожими на тех обозлившихся людей со стиснутыми челюстями, которые из него уезжали.
Понадобилось где-то два дня, чтобы все вернулось на круги своя. И не успели мы вернуться к своей суетливой жизни родителей-врачей, как вернулось и напряжение. Мы не устраивали ссор: недовольство просто молча накапливалось. Наверное, я пытался загладить свою вину за очередное безмолвное кипение, причину которого я уже позабыл, когда подарил Джен новое платье вместе с билетами в оперу. Это была «Тоска» Пуччини. Мне и правда хотелось на ней побывать – один из коллег сказал, что это «прекрасная судебно-медицинская опера».
Подобный выход в свет был для нас крайне изысканным событием, так что мы оба его ждали. Единственной ложкой дегтя было то, что на тот вечер дежурным судмедэкспертом выпало быть мне и я не смог ни с кем поменяться. Как и следовало ожидать, когда пришла нянечка, а мы готовились к выходу в спальне, зазвонил телефон. Джен смотрела, как я беру трубку.
– Пэм на проводе.
