Несокрушимая Пэм. Сама серьезность, способная организовать неорганизованных судмедэкспертов. Это могло означать только одно. Джен видела, как я изменился в лице, и прищурилась.
– Ладно, – сказала Пэм. Она всегда так начинала разговор. – Тебя вызвали. Громкое дело. Всю семью перестреляли в их кроватях. Наверное, прошлой ночью, но нашли их лишь сегодня вечером. Отец выжил. Сильные ранения, сейчас он в больнице.
Столь серьезное дело определенно требовало моего немедленного появления. Наверное, по моему лицу сразу стало это понятно. Джен увидела это и повернулась ко мне спиной. Миленькое новое платье так и не было снято с вешалки. Вместо того чтобы снять его, она с печалью открыла шкаф и повесила его обратно.
– Где? – спросил я Пэм.
– Я скажу тебе где, но сегодня ты никуда не поедешь.
Я сделал резкий вдох. Я всегда сразу же выезжал на место преступления.
– Ты подарил Джен это платье, ты купил эти билеты, и ты ни за что не станешь отменять запланированный вечер.
Пэм всегда была в курсе всего.
– Но…
– Если ты сейчас помчишься на очередное убийство, она больше никогда не будет с тобой разговаривать! Это может подождать.
От такого у любого судебно-медицинского эксперта участится сердцебиение. Судмедэксперты спешат на место преступления не только из-за спешки полиции и потребности родственников знать правду – чем раньше мы прибудем на место, тем более точно сможем определить время смерти по таким ранним признакам, как охлаждение и трупное окоченение.
Я сказал:
– Пэм, думаю, я должен поехать, потому что…
– Я уже сказала, что сегодня ты никуда не поедешь. А если ты переживаешь по поводу времени смерти, то не надо. Полиция уже все знает. Отец оставил предсмертную записку, а соседи слышали какие-то выстрелы и сказали, что это было где-то в час ночи. Как бы то ни было, все случилось прошлой ночью, а полицейские занялись этим только сегодня вечером. Пока они будут оформлять три трупа и все прочее, до завтрашнего дня ты им не понадобишься.
– Но…
– Трупы никуда не денутся, а отец в больнице, так что спешить некуда.
Всегда есть куда спешить!
– Просто приезжай завтра утром к восьми, я уже обо всем договорилась.
– Но…
– Дик. Ты же не собираешься со мной спорить, не так ли?
Нет. Никто не спорит с Пэм.
Так что мы пошли на оперу, и Джен надела свое платье, и это был чудесный вечер, если не считать того, что застреленная в своих кроватях семья каким-то образом пошла на оперу вместе с нами. Я старался не думать о них, но не мог остановиться. С чьего тела я начну? Насколько тяжело ранен отец? Неужели он всех убил и собирался убить себя, но в последнюю минуту струсил? Или же просто не туда выстрелил? Или же к ним в дом ворвался какой-то безумец в маске, заставивший убить всю семью и написать предсмертную записку – но в таком случае почему только отец остался в живых?
Я не поехал на вызов, но для Джен было очевидно, что я был более чем готов туда поехать и что лишь Пэм удалось меня остановить. Весь вечер Джен была немногословной. Мы вернулись домой и дождались ухода нянечки. И вот тут-то мы устроили ссору. Точнее, Джен устроила ссору. Несмотря на всю ее злость, я был крайне спокоен и молчалив, словно маленький зверек, притаившийся в кустах, ожидая, пока мимо пролетит хищная птица. Я умудрился испортить весь наш чудесный вечер.
– Я так больше не могу, – сказала Джен, – когда ты весь такой тихий и угрюмый. Я расстроена! Почему ты меня не обнимешь? Не успокоишь?
– Эм-м. Потому что…
– Поэтому ты работаешь с трупами, Дик?..
Подождите-подождите.
– Потому что они не заметят, как отстраненно ты себя с ними ведешь?
Прямое попадание.
Хотя Джен и винит в моей способности отчуждаться, когда становится туго, столь раннюю смерть моей матери, я подозреваю, что, скорее, все дело во взрывном характере моего отца. Я полностью от него зависел, и он создал для меня по большей части безопасный, наполненный любовью мир. Который раскачивался время от времени его вспышками ярости. Как результат – я, став взрослым, практически никогда не позволял себе дать волю собственному вулкану.
Разумеется, порой я испытываю злость, грусть или разочарование. Только никак их не выражаю и вместо этого предпочитаю хранить молчание. Я редко когда спорю и никогда не повышаю голоса. Точнее, как-то раз я закричал – это было как раз в этот период или чуть раньше. Многие годы спустя моя дочка сказала на своей свадьбе, что за всю свою жизнь может вспомнить лишь единственный раз, когда я вышел из себя (новый костюм, дети, водяной пистолет). Мне за тот случай ни капли не стыдно. Более того, я даже рад, что вообще смог выйти из себя.
