Я провел вскрытия, и все обошлось без сюрпризов: в конце концов, передо мной были три тела абсолютно здоровых людей, застреленных в голову. Вместе с тем это дело преследовало меня больше всех остальных. Этот дом со своими тихими, прибранными комнатами и совершенно не вписывающимися в общую картину трупами определенно врезался мне в память. Его мрак преследовал меня до дома, и я не мог от него избавиться, когда закрыл за собой дверь. Время близилось к вечеру, и дети беспорядочно носились по дому. Увидев их, смеющихся и с розовыми лицами, столь живыми, я почувствовал себя счастливым до невозможности.
Я направился прямиком к столу, за которым сидела, обложившись книгами, Джен, обнял ее и извинился за то, что был настолько поглощен своей работой, за свой холод и отстраненность дома. Понимая, что ничего не может быть хуже холодной отстраненности той семьи, чьи тела я только что осматривал, я шепотом пообещал ей на ухо, что стану изо всех сил стараться быть более любящим, открытым, эмоциональным мужем и отцом.
Позже выяснилось, что застреливший всю свою семью отец стрелял себе не в голову. Его ранения не представляли никакой угрозы для жизни. После выписки из больницы он был прямиком отправлен в психиатрическое отделение. Полицейский, которого я уже встречал ранее по другому делу, сказал, что адвокатам защиты отца не составило труда убедить всех, что он был достаточно неуравновешенным для предъявления обвинений в простом убийстве с ограниченной ответственностью.
Как правило, за простое убийство дают куда меньший срок, чем за убийство с отягчающими обстоятельствами, да и добиться признания ограниченной ответственности в те дни не составляло особого труда. Позже, в 2010 году, в результате проведенной правовой реформы понятие ограниченной ответственности было значительно сужено, так что теперь оно применимо лишь к людям с диагностированными психическими заболеваниями. На протяжении многих лет, предшествовавших этой реформе, адвокаты защиты частенько, как мне кажется, злоупотребляли возможностью заявить об ограниченной ответственности. Впрочем, по данному конкретному делу мне – а судя по всему, и вообще никому – даже в голову не приходило, что отец мог быть психически здоровым. Нужно окончательно сойти с ума, чтобы застрелить свою семью. Не правда ли?
Я решил, что дело на этом и закончится, однако в судебной медицине, несмотря на то что наши пациенты умирают окончательно и бесповоротно, их дела имеют привычку возвращаться к жизни. Несколько месяцев спустя меня вызвали для дачи показаний в суде по делу этого папаши. К своему удивлению, я узнал, что ему предъявили обвинение в убийстве своей семьи с отягчающими обстоятельствами.
Полицейский тихонько мне объяснил, что в психиатрической лечебнице мужчина завел отношения с одной из пациенток. Своей новой любовнице он признался, что лишь притворяется сумасшедшим и что на самом деле его достала семейная жизнь. Он застрелил свою семью, потому что попросту устал от них.
Можно подумать, будто это явно указывает на психическое заболевание, однако когда его любовница передала эту информацию властям, они немедленно организовали полное психиатрическое обследование, по результатам которого отец был признан вменяемым. Как результат, его обвинили в убийстве двух и более человек с отягчающими обстоятельствами. Отца признали виновным, и он получил пожизненный срок. Ужасная сцена уничтожения семьи, живущей в столь чудесном доме в полной, казалось бы, гармонии, стала результатом не проявления безумия, а хладнокровного, обдуманного и запланированного убийства.
ДУМАЛ ЛИ Я СЛИШКОМ МНОГО О СВОЕЙ РАБОТЕ, ИГРАЯ РОЛЬ ХОРОШЕГО ОТЦА?
Судебные разбирательства по его делу напомнили мне о своем собственном решении стать более любящим и заботливым мужем. Никто бы не смог обвинить меня, не говоря уже о моих детях, что я незаботливый отец. Я собирал их по утрам, а по возвращении с работы сразу же принимался читать им сказки, готовить, помогать с домашней работой, играть с ними, укладывать их спать. Что же касается моей супружеской роли, то тут мне уж точно было над чем поработать.
Джен хотела, чтобы я был открытым, любящим мужем, который демонстрирует свою любовь. Мне же казалось, что я демонстрирую ее, принимая на себя львиную долю домашних хлопот, включая присмотр за детьми, на протяжении ее длительной учебы. Когда же я задумался об отце, которого только что засадили за решетку, то понял, что он, возможно, делал вид, будто заботится о своей семье, как это положено, – при этом втайне планируя их убийство. До меня дошло, что можно принимать полноценное участие в семейной жизни, при этом думая о чем-то совершенно другом. Неужели подобным образом вел себя и я? Думал ли я слишком много о своей работе, играя роль хорошего отца? Может, именно это и было причиной недовольства и жалоб Джен? Может, я на самом деле не был любящим и внимательным?
