Неестественные причины полностью

У покойного не было определенного места жительства, а значит, он мог жить на улице и подхватить пневмонию до своего ареста либо же мог заболеть уже в заключении. Было проведено расследование, по результатам которого был вынесен вердикт: заключенный умер по естественным причинам, усугубленным, как мягко сказал коронер, отсутствием надлежащего ухода.

Это случилось менее 30 лет назад, однако в те дни большая часть общественности – пускай и не везде – считала, что преступники заслуживали подобного обращения и что полиция всегда, ну или как минимум чаще всего, права. Таким образом, даже при отсутствии естественных и смягчающих вину полицейских факторов наличия серповидно-клеточной анемии и пневмонии никто бы не стал возмущаться по поводу смерти этого заключенного. И как бы мне ни было грустно это признавать, в те времена подобное безразличие было особенно выраженным по отношению к черным заключенным.

Из-за безразличия общественности и безразличия полиции никто толком ничего не знал о том, как и когда обездвиживать заключенных без угрозы для их жизни и здоровья: этому попросту не учили, так как подобный навык не считался важным или полезным для повседневной работы полицейского или тюремщика. Они попросту прыгали на людей, как в регби, валили их на пол, боролись с ними, делали все, что потребуется, чтобы их утихомирить – то есть чтобы те не шевелились.

Считалось, что полицейские и тюремщики делают все правильно, и общество даже думать не хотело, что может быть иначе. Я же не имел права разделять подобное отношение. Мне довелось увидеть ряд людей, убитых в заключении или под стражей. Многие из мертвых были черными. Проблема была не только в серповидно-клеточной болезни, хотя именно она и обратила на ситуацию мое внимание. Я почувствовал, что должен что-то сделать. Но что? Я работал вместе с полицией, и хорошие отношения с ними были необходимы как на месте преступления, так и в ходе расследования. Многие полицейские мне нравились и вызывали у меня уважение. Мне было важно поддерживать с ними дружелюбные отношения, так что я не знал, как призвать их к ответственности за свое поведение. Но я понимал, что должен это сделать, а так как смерти во время усмирения случались с завидной частотой, то понял, что должен сосредоточиться на них. Я все еще не был уверен, как использовать свои знания, чтобы изменить ситуацию к лучшему. В конце концов, судмедэксперты изучают тела и выясняют причину смерти. Наши находки могут внести свой вклад в спасение будущих жизней или свершение правосудия. Спасение мира, однако, в мои обязанности не входило. Или все-таки входило?

Я не мог закрыть глаза на проблему смертей при усмирении, однако все равно продолжал заниматься и интересоваться поножовщиной. Иэн специализировался на пулях и бомбах, с которыми все было относительно просто. Преступник, желая кого-то убить, стрелял в него – вот и вся история. Ножевые ранения же подразумевали, что преступник и жертва были знакомы, даже близки, так что за ними зачастую скрывались запутанные мотивы. Ножевые ранения могут иметь некоторый театральный, драматический аспект, а не ограничиваться одним лишь желанием убить – особенно когда человек наносит их себе самостоятельно. Больше же всего меня интересовала моя собственная теория, согласно которой каждое ножевое ранение рассказывает историю. Я по-прежнему был уверен, что след от ножевого ранения на теле – а удары ножом жертвам зачастую наносили многократно – может стать для человека, разбирающегося в этих ранениях, своего рода фотографией самого убийства.

С каждой поножовщиной мне не терпелось выяснить по характеру ран как можно больше информации. Вскоре после самоубийства старика хлебным ножом мне досталась еще одна смерть от ножевых ранений. Это было совершенно рядовое убийство, однако оно показало мне, что все те мои эксперименты с жарки́м были не напрасны.