– Подавись своими деньгами. Вот когда я сдохну, тогда вспомнишь, на что меня променяла!
Не слушая её объяснений, я развернулась и бросилась в ванную, где включила кран, чтобы заглушить её слова и вопли. Мне казалось, что выхода из этого кошмарного сна, который вовсе не сон, а моя действительность, нет. Что даже переход в другую школу в середине года будет ещё более травмирующим, чем видеть каждый день лица этих мажоров и знать, что у них на уме.
А ещё я вспомнила безжизненное лицо Астахова и застонала от досады, что забыла на диване телефон, где можно было перечитать все его сообщения, рассмотреть фото, сделанное в больничной палате, и… В груди как будто что-то скреблось и просилось выйти, когда я вспоминала про этого парня. Посмотрев на себя в зеркало, я набрала горсть воды и брызнула в отражение. Надо было забыть и не думать о нём вообще.
Закрыв лицо руками, я разревелась в очередной, но последний раз за этот день. Меня ждали уроки и серпентарий с его учениками. Душ смыл усталость прошлого дня и приободрил, к тому же за это время я смогла подумать и взвесить все за и против, решить, что сестра права, а я просто истеричка. И что она единственный человек, который и так делает всё возможное. Кажется, мне даже в какой-то момент стало стыдно.
Настя постучала в дверь, сообщая, что мы можем опоздать, если я буду там так долго сидеть. А потом она сказала:
– Прости меня.
И я открыла дверь и обняла её:
– Нет, ты меня прости. Я неблагодарная. Не понимаю, как тебе сложно. Я…
– Я поговорю с ними, – выдохнула она мне на ухо. – Обязательно поговорю.
Перед входом в школу меня ждал Кравцов, желающий узнать все подробности случившегося. Но оказалось, что о происшествии знал не только он. Ученики косились в мою сторону чаще, чем обычно, а я пыталась делать вид, что ничего не замечаю. Но ехидная ухмылка Скворцовой, говорившая «видишь, ты ничего о нём не знаешь», и довольная улыбочка Репина, который тоже хотел сказать что-то вроде «и тебе нужен такой урод?», выводили из себя. Я бы с удовольствием крикнула, чтобы все заткнулись и занимались своими скучными делишками, но держала себя в руках.
Школа преображалась к праздникам: всюду висели гирлянды, ёлочные украшения, а в холле, чтобы пройти к раздевалке, надо было обойти огромную искусственную ёлку, которая выглядела лучше, чем настоящая. Огоньки искрились жёлтыми и белыми бликами, отражаясь в стеклянных шарах и мишуре. На макушке сидел ангел, рассмат-ривая меня сверху, как маленького подопытного кролика, которым я себя здесь и чувствовала.
Приближения праздничных дней я не ощущала, думая о том, что все выходные проведу у тётки в другом городе, потому что Настя собиралась с какой-то подружкой отправиться в отпуск в Тайланд. Билеты и путёвку они купили ещё в начале года, когда никто не думал, что мама вот так быстро угаснет.
В глазах образовалась предательская пелена из слёз, готовых хлынуть в любой момент. Я подняла голову и посмотрела на макушку ёлки, совершенно не слушая, что бубнит рядом Кравцов.
– Я ничего не буду рассказывать, – ответила я. – Ты молчишь, и я теперь буду молчать.
– Отличная позиция, Вик, – нахмурился Андрей и потёр свой шрамик на щеке.
Каждый раз, когда я касалась этой темы, он нервничал, и этот жест выдавал парня с потрохами. У всех должны оставаться свои секреты, почему я обязана была рассказывать о тайне Никиты?
– Я всё ещё жду, что ты расскажешь наконец, что происходит у вас дома и у тебя в башке конкретно. И тогда подумаю, посвящать ли тебя в мои мысли и дела.
– Ты снова хочешь поругаться? – не выдержал он.
– Да, потому что у меня чертовски отстойный день. И я не хочу ни о чём говорить.
– Окей, – согласился он и двинулся в раздевалку, а я за ним.
Весь день от Астахова продолжали сыпаться сообщения, некоторые я даже не читала. К концу последнего урока, английского, с которого я просто выползла, хотелось отправить Никиту в блок или удалить мессенджер безвозвратно.
Кто знал, что ему написать? Я – нет. Это чувство, когда ты вроде бы справился с одной трагедией, болезнью, которая незримо присутствовала в твоей жизни, заставляла мысленно возвращаться к ней, переживать, кусать губы, сдерживать слёзы, говорить себе, что всё будет хорошо, когда ничего уже нельзя вернуть. И вот теперь я хотела отстраниться от человека, которому не могла помочь. Конечно, ничего похожего на болезнь матери здесь не просматривалось, но только одна мысль, которая всё повторялась и повторялась, снова пугала так, как не смогла напугать меня ни одна книга Кинга.
Поэтому я молчала.
А после того как ко мне подошёл этот напыщенный самовлюблённый друг Астахова Гарик, смотря на меня, как тот ангел с ёлочки, и как бы между прочим спросил, что у меня с телефоном и почему я не отвечаю на сообщения, осталось только согласиться на свидание с Репиным, чтобы все от меня отстали.