– Вот так, брат мой! Я теперь здесь стою рядом с тобой, а ты лежишь тут, совсем рядом! И говорить-то я с тобой могу, только вот ответить-то ты мне ничего не можешь, брат! А как раньше мы с тобой говорили, помнишь? В основном, конечно, ты говорил, болтал чего-то там, а я слушал, помнишь ведь? Хорошие времена – и не вернуть! А теперь что? Я стою тут, болтаю чего-то, несу ахинею всякую, а ты слушаешь, да? Как всё теперь изменилось, брат: я говорю, а ты слушаешь! Такого раньше и представить никто не мог! Я теперь болтун! Что с нами сделала жизнь? И не жизнь, наверное! А эта грёбаная война, как ты постоянно её называл! Её! Разве может иметь пол или род эта мерзость? Я уже и сам запутался, кто придумал, что война женского рода или пола, кто? Кто очеловечил эту мерзость? Война не должна иметь ничего общего с человеком, ничего! Ты согласен со мной?! Алекс, до чего я докатился, извини меня, конечно, я тоже теперь философствую! Хотя у меня не очень получается, куда мне до тебя, мой друг, мой брат! А я всё болтаю и болтаю, а ты вот всё молчишь и молчишь, слушаешь, всякую ерунду обо мне думаешь! Как ты там, брат? А как я? Очень бы я хотел, чтобы ты меня об этом спросил! А я бы тебе ответил, с удовольствием бы ответил, что всё у меня хорошо!
У меня всё хорошо, просто отлично! Но есть одно но, эта заноза в душе, такая болезненная и противная…
Эх, знал бы ты только, не вынуть никак! И ты её нарисовал, как ты мог знать, как? – Мир достал записную книжку из внутреннего кармана куртки и продолжил монолог, обращённый к другу: – Как? Или это просто совпадение? Смешно, извини, что смеюсь! Просто подумал тут: раньше ты мне всё о девчонках рассказывал, делился всем, а теперь вот я! Правда, это другое, даже сравнивать не стоит с твоими девчонками! Брат, скажи мне честно: устал меня слушать? Устал? Я знаю, что устал, я сам устал, устал думать, размышлять. Грехи эти ещё, пороки, будь они неладны! Когда всё это кончится? Что мне делать, брат? Как мне быть, Алекс?
Что ты всё молчишь, я же тебя спрашиваю? Молчит он! Мне идти к твоим родителям, зачем, почему? Нет, ты не подумай: я иду, я сказал, значит, иду. Конечно, я к ним пойду, они же мне не чужие, почти родные!
Они знают, что я уже здесь, они меня ждут, я знаю!
Что мне им говорить? Что? Совсем не знаю и не понимаю, что я им буду говорить! Они будут спрашивать, обязательно будут! Эх, брат! Подставил ты меня, лежишь там сам, а мне теперь отдувайся! Что делать, теперь буду говорить! Теперь я болтун, теперь мне и говорить! Теперь. Уже бесит меня это слово – «теперь»!
Вот видишь, брат, нервным я стал теперь, изменился!
Тьфу ты, опять это «теперь»! Ладно, идти мне надо.
Как там? Хорошо? Скажи! Я очень хочу верить, что тебе там хорошо! И ты уж не суди меня строго за все мои ошибки! Рад тебя был видеть, Алекс, надеюсь, и ты того же мнения! Всё, увидимся, пошёл я до твоих! Говорить, много говорить! Пока!
Убрав обратно во внутренний карман куртки записную книжку друга, Мир удалился с кладбища. Он шёл быстрым шагом, поглубже натянув на себя капюшон, чтобы прохожие его не узнавали.
Как же тяжело было Миру подниматься по ступенькам подъезда родительского дома Алекса! В горле стоял ком, на душе была тяжесть. Он был ни в чём перед ними не виноват, но чувствовал себя именно таковым. Продолжительная прогулка выветрила из него остатки хмеля, в пустом животе урчало, а вкусные запахи еды, просачивающиеся из квартир на лестничную клетку, усиливали чувство голода. Собравшись с силами, Мир позвонил в дверь.
– Я открою, это он, я уверена – это Мир! – послышался за дверью голос мамы Алекса.
Дверь открылась, и Мир увидел мать друга, сразу же отметив, как она постарела, осунулась, поседела. Слёзы хлынули из её глаз, она кинулась обнимать Мира, рыдая навзрыд. Позади неё стоял отец Алекса. Сеть глубоких морщин, которыми было покрыто его лицо, говорила о том, как непросто далось ему пережить известие о гибели сына. Его губы дрожали, он мужественно старался не проронить ни единой слезы, но мокрые глаза предательски выдавали его истинные чувства.
– Успокойся, мать, успокойся! Друг сына к нам пришёл не причитания же твои и рёв слушать! Давай иди стол накрывай! – произнёс отец, крепко обняв Мира поверх рук своей жены.
– Извини меня, Мир, конечно, иду! Я очень рада тебя видеть, очень, я молилась за тебя! – вытирая слёзы и шмыгая носом, сказала мать, уходя на кухню.
– Не извиняйтесь, не за что! Спасибо вам, огромное спасибо!
– Давай разувайся, Мир, проходи в комнату! Мы знали, что ты уже в городе, ждали! – приглашал отец Алекса.
Мир вошёл в комнату и присел рядом с отцом друга на диване. Перед ними стоял большой стол, на котором стала появляться еда, приносимая мамой Алекса. В очередной заход с угощением та поцеловала Мира в лоб, крепко обняв, и опять исчезла на кухне. Постепенно она успокоилась, сумела усмирить свою печаль. Отец молча разлил крепкое по рюмкам, и они с Миром, выпив, закусили. Отец тут же налил по второй, и они вновь опрокинули рюмки.
– Ну как ты, Мир? – после затянувшегося молчания спросил отец.