– Неважно, – решил я. – Нам нужно будет допросить ее, так же как эту англичанку, мисс Пемберли, с которой, очевидно, встречался юврадж.
– Все верно, сэр, но допрашивать принцессу? – Он надул щеки. – Не вызовет ли это затруднений?
– Почему? Потому что она принцесса?
– Да, но еще и… – он замялся, – потому что она живет в зенане. Видите ли, единственные мужчины, которых могут допустить к ней, должны быть… вы понимаете…
– Ты хочешь сказать, евнухами?
– Да, сэр, – зарделся он.
– Что ж, сержант, – вздохнул я, – если мы вынуждены будем пойти по такому пути, это, по крайней мере, избавит вашу матушку от дальнейших попыток вас женить.
Объявив Несокрушиму о предстоящем свидании с Голдингом, я отправился к себе в комнату.
Тщательно запер за собой дверь, вытащил из гардероба чемодан, положил его на кровать. Руки скользнули к замкам, большие пальцы легли на прохладный металл. Застежки со щелчком открылись. Я приподнял крышку, отбросил в сторону тряпье, прикрывавшее мою вожделенную добычу, и замер.
Голова закружилась.
Я медленно выдохнул и внимательно посмотрел на лакированную шкатулку с серебряной инкрустацией. В трепещущем свете керосиновой лампы дракон, образующий ручку шкатулки, казалось, танцевал.
Я чувствовал себя так, словно стою на краю обрыва. Прямо передо мной открывалась бездна, ведущая в… Я не знал куда.
Самоубийственно глупо курить здесь опиум. Во-первых, велик риск, что это заметят. Кто-нибудь из Кармайклов или их слуг может учуять предательский запах. С учетом склонности Кармайкла телеграфировать в Дели по малейшему поводу, можно не сомневаться, что новости о моих привычках помчатся по проводам еще до рассвета.
Во-вторых, я никогда в жизни не готовил себе трубку самостоятельно и руки мои не так уж ловки.
Но когда я стоял вот так над раскрытым чемоданом, само ощущение возможности разжечь трубку словно добавляло стали моим нервам и мыслей – моей голове. Сомнения казались несущественными. Я сунул руку в карман брюк, достал пачку «Кэпстена» и спички. Пачка была почти пуста, но я рассчитал, что для того, что я задумал, хватит пяти-шести сигарет. Я раскурил полдюжины и аккуратно разложил их в пепельнице на столе. Уже через пару минут облако серого дыма начало заволакивать комнату. Я удовлетворенно наблюдал за процессом и впервые, кажется, сполна осознал смысл выражения «необходимость – мать всех изобретений».
Оставив сигареты тлеть дальше, я вернулся к дорожному набору, бережно извлек его из чемодана и опустил на кровать. Как и в поезде предыдущей ночью, выудил из кармана маленький серебряный ключ, вставил его в пасть дракона и повернул.
Не помню, как я вынимал предметы из ящика, но не успел опомниться, как красное бархатное нутро опустело, а содержимое было аккуратно разложено на полу передо мной. Трубка и фарфоровые мундштуки, чашечка и подставка, опиумная лампа и стеклянный колпак, фитиль, маленький медный контейнер, который я наполнил кокосовым маслом для лампы, набор тонких приспособлений: одни использовались при скручивании опиума в шарик, другие – для выскребания нагара из трубки. И наконец, опиумная игла, без которой процесс приготовления сырца пойдет насмарку.
Я наполнил маслом резервуар лампы, поместил в лампу фитиль. Поджег его и накрыл стеклянным колпаком. Из крошечного отделения в чемодане я извлек шарик опиума-сырца, добытого в вещах террориста, и насадил на кончик иглы. Опустившись на колени, поднес шарик к пламени и принялся подражать движениям, которые сотни раз наблюдал в Чайнатауне.
Шарик размягчался и становился вязким по мере того, как я крутил и растягивал его над пламенем. Волна восторга накрыла меня. Я делал это, я готовил О, превращал его из обычной материи в волшебную. Подобно алхимику, преобразующему простой металл в золото, я ощущал, как тайны вселенной открываются мне.
А потом что-то изменилось.
Что-то пошло не так. О начал тлеть, а затем обугливаться. Я ломал голову – неужели я что-то забыл? Какой-то принципиально важный этап процесса? Держал О слишком близко к пламени? Я попытался сменить технику, но понял, что все бесполезно. О горел, но не курился. Я торопливо затолкал его в трубку и уложил ее на подставку в надежде спасти хотя бы немного драгоценных испарений. Поднес трубку к губам и вдохнул.
Горький горелый дым.
Сердце мое упало.
Я уронил трубку, опустился на пол рядом с ней и спрятал лицо в ладонях. Мгновение спустя тело скрутила судорога боли.
Не знаю, сколько я так пролежал, но к тому моменту, как смог пошевелиться, опиумная лампа уже погасла. Острую боль сменила тупая ноющая ломота и пульсация в голове.
Я встал, в тусклом свете керосиновой лампы с трудом поднял трубку. Вытряхнув содержимое, уставился на остатки почерневшего ломкого шарика О. Я раскрошил его в ладони, подошел к окну и выбросил прах в безветренную ночь.
