Приглашение пришло с опозданием, и у Линкольна были всего две недели, чтобы готовиться к выступлению. Он думал об этом каждую свободную секунду: когда ел, брился, одевался, ходил в офис к Стэнтону из Белого дома и обратно, когда сидел на кожаном диване в военном департаменте, ожидая новых телеграмм. Относительно этого сделал черновые наброски на светло-синих клочках бумаги и по старой привычке носил их в шляпе повсюду, а за день до выступления сказал: «Я два — три раза уже переписывал его, но оно еще не завершено. Мне кажется, я должен придать ему некий другой оттенок, прежде чем буду доволен».
За день до церемонии президент прибыл в Геттисберг. Маленький городок был наполнен гостями до отказа: население из тысячи трехсот жителей на два дня выросло до тридцати тысяч. Но лишь малая часть приезжих смогла найти ночлег, остальные разместились вдоль улиц по всему городу, и вскоре все тротуары были заполнены. Погода была прекрасна: ночью небо было ясным, а яркая полная луна светила свысока, сотни людей, взявшись рука об руку, всю ночь маршировали по грязным улицам, напевая: «Тело Джона Брауна разлагается в гробу…»
Весь вечер Линкольн потратил на то, чтобы придать своему выступлению «другой оттенок». К одиннадцати он отправился в соседний дом, где остановился секретарь Сьюард, и прочел ему свою речь для критики. Утром после завтрака он продолжил работу над речью до тех пор, пока стук в дверь не напомнил ему, что пора уже занять свое место на кладбище, во главе памятной процессии. В первые минуты церемонии Линкольн сидел прямо, но вскоре его тело поползло в кресле, голова наклонилась к груди, а длинные руки неподвижно висели по сторонам… Он был погружен в мысли о своей незначительной речи и пытался придать ей «другой оттенок».
Специально приглашенный оратор мероприятия Эдуард Эверетт допустил в Геттисберге два промаха, оба грубые и неуместные: прибыл он с опозданием на целый час, а после выступал долгих два часа.
Президент, заранее прочитавший выступление Эверетта, понял, что тот уже близок к концу, и пришло его время. В какой-то момент ему показалось, что он не в полной мере к этому готов: встал с места нервно, шатаясь в кресле, тут же вынул свою рукопись из кармана пиджака, надел старомодные очки и быстренько освежил память. Затем прошел вперед с бумажками в руках и спустя две минуты закончил свое послание.
Осознала ли его аудитория, что в этот спокойный ноябрьский полдень они слушали величайшую речь, которая была произнесена устами человека до той поры? Конечно — нет. Многие были там только ради любопытства: они никогда не слышали и не видели президента Соединенных Штатов. Люди вставали на цыпочки, чтобы посмотреть на него, и удивлялись, обнаружив, что у такого высокого человека такой тонкий голос, и что он говорит с южным акцентом. Многие не знали, что Линкольн родился в Кентукки и сохранил диалект своего родного штата.
К тому времени, когда всем казалось, что он заканчивает вступление, и вот-вот перейдет к основной части своего послания, президент сел обратно на свое место. Что?! Он что-то забыл? Или это было все, что он хотел сказать? Люди были слишком удивлены и разочарованы, чтобы аплодировать.
Много лет тому назад в Индиане Линкольн пытался вскопать землю заржавевшей лопатой, но грязь прилипла к его отвалу и затруднила работу. «Это не сойдет», — сказал он. В то время люди часто говорили эту фразу, и до конца своих дней, желая указать на какую-то неудачу, президент часто впадал во фразеологию пшеничных полей. И после этого выступления, обращаясь к Уорду Леману, он произнес: «Эта речь была полным провалом — она не сошла. Люди разочарованы». И он был прав: разочарованы были все, включая Эдуарда Эверетта и секретаря Сьюарда, сидевших рядом с ним. Они оба считали, что он плачевно провалился и даже жалели его. А сам президент был огорчен настолько, что у него началась дикая головная боль. На пути в Вашингтон он лежал в гостевом вагоне поезда с намоченной холодной водой головой. И до конца своих дней думал, что в Геттисберге он потерпел ужасную неудачу. И если учесть моментальный эффект его речи, то это было именно так.
С присущей ему скромностью Линкольн искренне надеялся, что мир не долго будет помнить то, что он там говорил, но никогда не забудет подвиги павших там храбрецов. И как бы он удивился, узнав, что его речь, которая «не сошла» в Геттисберге, человечество помнит до сих пор! И насколько был бы поражен, обнаружив, что те десять бессмертных предложений, произнесенные им, будут храниться с тех пор как литературные сокровища даже спустя века, когда Гражданская война давно уже будет забыта.
Геттисбергское послание Линкольна — это не просто речь: это Божественное проявление редчайшей сущности, страданиями возвышенной до величия. Это бессознательное стихотворение в прозе волшебной красоты, и глубокие вращения эпических строк.
