В то время при Мао находилась жена и пара слуг. Он не разговаривал с женщинами о политике, предпочитая развлекаться с ними. После обеда обе пары отправлялись на мостик наслаждаться сумерками над заросшим водорослями ручьем. С наступлением темноты крестьяне зажигали на берегу сосновые факелы. На свет собирались косяки рыб, и крестьяне ловили их сетями, а то и голыми руками. Рыбные головы были самым любимым блюдом Мао — считалось, что они стимулируют работу мозга. Днем он сидел у окна и читал вслух по-английски с сильным хунаньским акцентом, развлекая друзей. Это непонятное занятие не имело своей целью добиться какого-то прогресса в изучении языка, Мао просто так развлекался.
Чжу Дэ с товарищами «писали снова и снова, упрашивая товарища Мао вернуться», как они оправдывались перед не скрывающим своего беспокойства Шанхаем. Но Мао ничем не удавалось выманить вплоть до конца ноября, когда Чжу прислал за ним официальный эскорт в знак капитуляции.
28 ноября 1929 года Мао написал письмо в Шанхай, порадовавшее Чжоу Эньлая своим «крайне положительным» настроем и заявлением о том, что Мао «полностью принимает указания Центра». Но главный акт почтения Мао приберег для Москвы. Он предал своего старого учителя профессора Чэня, назвав его «контрреволюционером» и предложив осуществить по нему «пропагандистский удар». В частности, важное место уделялось в предполагаемом «ударе» разоблачению троцкизма. В войсках ежедневно проводились беседы на тему «вооруженной поддержки Советского Союза».
Сломив Чжу, Мао тем не менее продолжал использовать его как подставного лидера, и армия продолжала называться армией Чжу и Мао. Таким образом Мао успокаивал и Москву, и Шанхай, так как оба Центра настойчиво призывали к «единению», а заодно и эксплуатировал популярность Чжу в войске. Впоследствии еще полвека Чжу выполнял функцию подставного лидера при Мао, пока в 1976 году оба они не умерли с интервалом в несколько недель.
Лишь изредка Чжу давал выход гневу и обиде. В феврале 1931 года он проворчал в присутствии военных командиров, что ему приходится «быть игрушкой в руках Мао, не имея никакой реальной власти». Об этих словах сразу же сообщили в Москву, но русские даже пальцем не погрозили Мао.
Восстановление Мао на посту командира было объявлено на большом собрании армейских делегатов, съехавшихся в город Гутянь в декабре 1929 года. Во избежание недовольства Мао пошел на хитрость.
Он знал, что солдаты ненавидят практику казни дезертиров. Согласно докладу того времени, направленному в Шанхай, «каждый раз перед тем, как частям выступать, казнили по нескольку человек дезертиров, а трупы их размещали вдоль дороги в назидание остальным». В частности, это свидетельствует о том, что удержать людей в Красной армии было непросто, что бы там ни говорили широко растиражированные утверждения. На самом деле даже казни не очень помогали, так как в дальнейшем тот же доклад гласит: «Но остановить дезертирство нам все равно не удается».
В Гутяне Мао приложил очень много усилий к тому, чтобы была принята резолюция, отменяющая эту практику. Этот шаг весьма способствовал росту его популярности среди солдат. Однако несколько месяцев спустя, когда резолюции, принятые в Гутяне, стали распространяться по частям, пункта об отмене казней дезертиров там уже не было. Мао уже достаточно укрепил свое положение, и популистский пункт был устранен — дезертиров продолжали казнить, как и прежде.
Настроив гутяньских делегатов положительно по отношению к себе за счет демонстративной терпимости к вопросу о дезертирстве, Мао мог перейти к своей действительной цели — добиться, чтобы были приняты резолюции, стирающие все барьеры между ним и абсолютной властью. В первую очередь речь идет о руководстве профессиональных военных. Мао профессиональным военным не был, а Чжу — был. Поэтому Мао пришлось изобрести абсолютно «советский» уничижительный ярлык — «чисто военная точка зрения», для того чтобы не придавать слишком большого значения военному профессионализму Чжу. Более того, Мао не забыл, что именно благодаря процедуре свободного голосования его карьера чуть было не прервалась, он заклеймил эту процедуру, как «ультрадемократическую», и добился ее отмены.
Мао любил комфорт, а Чжу жил как простой солдат. В армии к привилегиям относились крайне настороженно, поскольку хмногие вступили в ее ряды именно ради того духа равенства, который обещала партия. Стремясь предупредить все нападки на него по этому поводу, Мао придумал для подобных оппонентов еще один ярлык — «абсолютный эгалитаризм», где слово «абсолютный» было вставлено лишь для пущей жесткости. Именно с этих пор наличие привилегий официально стало неотъемлемой частью китайской коммунистической системы.