Третий дополнительный эмиссар Мао, Чжоу Эньлай, прибыл в Москву вскоре после начала войны в Европе. 14 сентября 1939 года он поступил в кремлевский госпиталь для операции на правой руке, которая плохо срослась после падения с лошади. Чжоу только что перешел к Мао — переход был полным и безусловным, сделавшим его отныне и впредь самым преданным слугой Мао. Он с необычайным рвением работал на Мао, сказал русским, что лидеры КПК «считают, что Мао следует избрать генсеком». Он заверил Москву, что позиция КПК остается прежней, что для партии «война против японцев стоит выше всего прочего» и что партия выступает за единый фронт сил КПК и Гоминьдана. Он подробно уточнил вопрос увеличения коммунистических сил и расширения коммунистической территории, снабдив свой рассказ серией явно преувеличенных заявлений. В частности, он сообщил, что 8ПА провела не больше и не меньше как 2689 сражений против японцев. Число членов партии с начала войны «увеличилось в семь раз и достигло 498 тысяч человек».
Используя Чжоу, Мао в то же время тщательно следил, чтобы toi не слишком выделялся. После визита к Чжоу в госпиталь Цзэминь сказал русским, что Чжоу имеет «нездоровые» взгляды на отношения с националистами, и заявил, что тот противился расстрелу видного троцкиста Чжан Мутао.
Мао также предпринял меры относительно Отто Брауна, советника Москвы в Китае еще с периода, предшествовавшего Великому походу, который приехал в Москву вместе с Чжоу и мог рассказать русским многое, что, по мнению Мао, им не следовало слышать. Поэтому Цзэминь назвал тактику Брауна «контрреволюционной» — обвинение, грозившее Брауну расстрелом. Браун уцелел и впоследствии утверждал, что именно таковыми и были намерения китайцев. Чжоу тоже внес свой вклад, назвав бывшего друга и близкого коллегу «врагом китайской революции». (Браун описывал Чжоу как своего «главного палача».)
Позже Мао обвинил своих противников в том, что они «дурно отзываются о других в присутствии иностранных покровителей». Но ни один из них не делал ничего, что могло бы сравниться с налаженной практикой уничтожения репутации, бывшей на вооружении У самого Мао.
23 августа 1939 года Советский Союз подписал с нацистской Германией пакт о ненападении; в следующем месяце обе страны вторглись в Польшу и разделили ее между собой. Многие в Китае были возмущены сделкой Сталина и Гитлера. Эти чувства, вероятно, лучше всего выразил отец-основатель КПК Чэнь Дусю, человек, наставивший Мао на путь коммунизма, но исключенный из партии за слишком большую независимость. После нескольких лет заключения у националистов он был выпущен на свободу вместе с другими политическими заключенными. Это произошло после образования единого патриотического антияпонского фронта коммунистов и националистов в 1937 году. Он написал поэму, в которой выразил свое «горе и злость» и сравнил Сталина с «жестоким дьяволом», который властно шагает в соседнюю страну
Подписание Сталиным пакта с Гитлером позволяло предположить, что Сталин может подписать аналогичный документ с Японией, превратив Китай во вторую Польшу. В этот самый момент Кремль подписал с Японией соглашение о прекращении огня на Халхин-Голе, направив половину огневой мощи, сосредоточенной между советской Красной армией и Японией, на границу Внешней Монголии и Маньчжоу. Польский сценарий вызвал у Чан Кайши опасения, которыми он поделился с Москвой. Однако Мао был в полном восторге. Вся его стратегия войны с Японией была направлена на то, чтобы убедить Россию включиться в это противостояние. И теперь появился реальный шанс, что Сталин оккупирует часть Китая и поставит здесь Мао главным лицом.
В конце сентября 1939 года, когда Эдгар Сноу спросил, что Мао думает о советско-японском пакте, тот с энтузиазмом ответил, что Россия может подписать такой пакт, «при условии, что это не помешает ее поддержке… интересов мирового освободительного движения [иными словами, самого Мао и КПК]». На вопрос, не может ли советская помощь освободительному движению Китая принять такую же форму, как советская оккупация Польши, Мао дал положительный ответ, заметив, что это находится в пределах возможностей ленинизма. Польский сценарий стал моделью Мао для Китая[63].
