Именно в Яньань, полностью контролируемый Мао, Ван Мину было приказано прибыть после сессии Национальной ассамблеи в Чунцине. Он был назначен главой отдела единого фронта. Этот пост изначально являлся важным, но очень скоро оказался чисто номинальным. Свидетель вспоминает, как однажды встретил Ван Мина на улице. Тот шел «склонив голову, тяжелыми шагами, погруженный в собственные мысли». Но Ван Мин не был смещен открыто, поскольку его связи с Москвой оставались крепкими. И для среднего члена партии он оставался одним из лидеров и сохранил свою популярность. Многие вспоминают о нем как о хорошем ораторе, чьи речи всегда были живыми и воодушевляющими. Молодежь его любила. Мао оратором не был. Ван Мин оставил свое дело незаконченным.
Начиная с 1939 года Мао приказал партии занять агрессивную позицию по отношению к националистам — за японскими линиями разворачивались широкомасштабные баталии между силами коммунистов и националистов, из которых коммунисты обычно выходили победителями. К началу января 1940 года 8ПА под командованием Чжу Дэ и Пэна выросла до 240 тысяч человек (по сравнению с 46 тысячами в начале войны), Н4А, действующая под командованием Лю Шаоци возле Шанхая и Нанкина, выросла втрое — до 30 тысяч. В тылу японцев возникло много крупных баз. Только база Шаньси — Чахар — Хэбэй, расположенная в 80 километрах от Пекина, контролировала территорию с населением 25 миллионов человек. К этому времени, когда война длилась уже два года и реализм сменил первоначальный патриотический энтузиазм, многие красные лидеры пришли к пониманию и восхищению блеском хладнокровной прозорливости Мао. Пэн Дэхуай в своей речи в феврале 1940 года описывал Мао «мудрым лидером, обладающим политической прозорливостью, который может предвидеть развитие событий и умеет с ними справляться». Именно в этот период Чжоу Эньлай полностью перешел на сторону Мао.
Мао принес много пользы КПК, но ему и в дальнейшем была необходима поддержка Сталина. В течение многих месяцев он скрывал от Москвы свои столкновения с националистами. Он сознался в этом, только когда в июне 1939 года борьба стала серьезной и привлекала к себе все больше внимания, но и тогда он утверждал, что действия коммунистов носят характер самозащиты от настойчивых попыток националистов стереть своих противников с лица земли.
Мао знал, как польстить московской публике. Весной 1939 года Сталин отправил своего ведущего кинодокументалиста Романа Кармена в Яньань, чтобы заснять Мао. Когда Кармен прибыл, Мао оставил на своем столе открытую книгу Сталина, потом долго позировал перед камерой, делая вид, что читает эту книгу с большим портретом автора на обложке. Он поднял тост за Сталина, сказав, что единственное место в мире, куда он хотел бы поехать, — это Москва, да и то только для того, чтобы увидеть Сталина. Когда он вечером прощался с Карменом, он спросил, в какой стороне находится Москва, Мао долг смотрел в этом направлении, глубоко вздохнул и надолго замолчал. «А с какой теплотой Мао говорит о товарище Сталине!» — писал Кармен[62].
Мао заставлял своих людей в Москве превозносить его и унижать врагов. Он постарался, чтобы посланники КПК в Москве являлись его союзниками: сначала Красный профессор, потом Жэнь Биши. Когда он начал новый курс по отношению к Чану, игнорирующий приказы Сталина, он отправил череду дополнительных эмиссаров, начиная с Линь Бяо, который отправился в Россию в конце 1938 года для лечения от пулевых ранений. Линь был подстрелен националистами, когда на нем была форма пленного японца — его ошибочно приняли за врага.
Линь взял с собой только те документы, которые Мао хотел показать Москве, поэтому Сталин оставался в неведении относительно махинаций Мао и действительной проводимой им политики. Линь неизменно изображал Мао «твердым, решительным и принципиальным вождем КПК», называл Чжоу «жуликом», а Чжу Дэ «бывшим жандармом» и «чужаком».
За Линь Бяо в 1939 году последовал брат Мао Цзэминь, якобы тоже по соображениям здоровья, хотя русские заметили, что в госпитале он не провел ни одного дня. Основной задачей Цзэминя была дискредитация Ван Мина, которого он называл не иначе как «негодяем», обвиняя его в присутствии Сталина, помимо всего прочего, в преувеличении мощи китайской Красной армии — смертельно опасное обвинение. Другой целью брата Мао было принизить роль Ван Мина на предстоящем партийном съезде. Ван Мин должен был сделать второй доклад — организационный. Но Цзэминь заявил Москве, что Ван Мин был не тем человеком, которому можно поручить подобное дело, голословно утверждая, что Ван Мин «никогда не занимался на практике организационной работой». Цзэминь облил грязью и других врагов Мао, таких как Бо Гу и Ли Вэйхань, старых уханьских коммунистических лидеров. Он обвинил обоих в «тяжких преступлениях» и сказал, что их следует вывести из всех руководящих органов. Бо Гу он сравнил с «оппортунистами, троцкистами и бандитами».
