К концу кампании в умах людей накрепко засело представление, что Ван Мин является врагом номер один коммунистической партии и всех ее членов. Теперь он был уже не в том положении, чтобы соперничать с Мао. Тем не менее Мао все еще видел в нем угрозу, потому что этот человек остался несломленным. Через пять лет на его жизнь было совершено еще одно покушение[78].
Одновременно, в 1943 году, Мао обратил пристальное внимание на Чжоу Эньлая, несмотря на то что Чжоу сотрудничал с Мао, делал для него грязную работу, помог устроить убийство Цзэминя и не дать Ван Мину уехать в Москву для лечения.
Мао хотел большего, чем просто почтительное уважение. Ему нужен был до смерти напуганный, сломленный Чжоу. Террористическая кампания 1942–1943 годов угрожала представить Чжоу шефом шпионской сети. Именно для того, чтобы сфабриковать обвинение против Чжоу, Мао заявил, что все коммунистические организации в контролируемых националистами районах поголовно состоят из шпионов Чана. Ведь именно Чжоу являлся ответственным за эти организации. Чтобы заполучить Чжоу в Яньань и пропустить его через террористическую мясорубку, Мао начал слать грозные телеграммы, требуя прибытия Чжоу из Чунцина. В одной из них, от 15 июня 1943 года, было сказано: «Не тяни время… чтобы избежать людских пересудов». Когда Чжоу в июле прибыл в Яньань, Мао первым делом предупредил его: «Не оставляй свое сердце в стане врага!» Чжоу запаниковал и принялся превозносить Мао в благодарность за «теплую» встречу. В ноябре 1943 года он в течение пяти дней каялся перед Политбюро, утверждая, что «совершил очень тяжкие преступления», был «сообщником» Ван Мина, иначе говоря, был слугой не того господина. Затем он поведал более широкой партийной аудитории, что он и другие партийные руководители были сущим несчастьем и что Мао спас от них партию. Полностью прирученный Чжоу верой и правдой служил Мао до конца своих дней.
Последним человеком, которому Мао решил «обломать клыки», был Пэн Дэхуай, действующий командир 8ПА. Пэн был в оппозиции Мао еще в 1930-х годах. В 1940 году он позволил себе не подчиниться Мао и провел единственную за всю японо-китайскую войну широкомасштабную воинскую операцию красных против японцев. Он сделал еще кое-что, взбесившее Мао ничуть не меньше, — попытался претворить в жизнь некоторые идеалы, которые Мао считал чисто пропагандистскими. «Демократия, свобода, равенство и братство, — утверждал Мао, — есть концепции, которые следует применять только в наших политических целях». Он не уставал бранить Пэна за то, что тот «говорил о них как об истинных идеалах».
Мао терпел Пэна, потому что этот человек был очень полезен для расширения армии и управления базами (на базах, находящихся под управлением Пэна, царила не такая угнетающая атмосфера, как в Яньане, да и отношения коммунистов с местным населением были неплохими). Осенью 1943 года Мао вернул Пэна в Яньань и если не включил его в список своих первоочередных врагов, то только потому, что не хотел иметь дело со слишком большим числом противников одновременно. Пэн не выбирал слова, когда говорил о многих вещах, которые ему не нравились в Яньане, включая попытку Мао создать культ своей личности, — это Пэн считал в корне «неверным». Однажды, беседуя с молодым членом партии, который только что был освобожден из «тюрьмы», Пэн признался, что «в одиночестве очень трудно выстоять с честью».
С начала 1945 года Мао начал кампанию по подрыву репутации Пэна и доверия к нему. На бесконечных митингах прихвостни Мао осыпали его оскорблениями и обвинениями, позже Пэн говорил об этом периоде: «Меня имели сорок дней». Атаки на Пэна не прекращались вплоть до капитуляции Японии, когда Мао понадобились военачальники калибра Пэна, чтобы сражаться с Чан Кайши. К этому времени Мао уже успел поставить на колени всех своих оппонентов.
Вследствие кампании террора, проводимой Мао, у него появилось так много врагов — от новичков рекрутов до ветеранов партии, — что он перестал чувствовать себя в безопасности и удвоил свою личную охрану. Осенью 1942 года была создана специальная «преторианская гвардия». Мао отказался от своей резиденции в Янцзямине и переехал в Цзаоюань — изолированную обитель службы безопасности, расположенную в нескольких километрах от Яньаня. Окруженное высокими стенами и прекрасно охраняемое поместье было местом, от которого все старались держаться подальше. Любой человек, неосмотрительно появившийся поблизости, мог навлечь на себя подозрения в шпионаже. Там Мао построил для себя особое убежище, способное выдержать самые тяжелые бомбардировки.
