Для каждого, а тем более для иностранца, совершить покушение на Мао в такой день, как национальный праздник, когда усилены все меры безопасности, в толпе из сотен тысяч хорошо организованных и бдительных китайцев, не говоря о 10 тысячах милиционеров и 10 тысячах солдат, было абсолютно невыполнимой задачей. Кроме того, Дэвид Барретт, предполагаемый организатор покушения, покинул Китай за много месяцев до 1 октября 1950 года. Два десятилетия спустя Чжоу Эньлай извинился весьма своеобразным способом за прежнее обвинение, пригласив Барретта вернуться в Китай. Это было косвенным признанием того, что обвинение было сфабрикованным.
Увязывание покушения с именем Барретта позволило возбудить в стране антиамериканские настроения, которые до этого были не так сильны, как того хотелось бы властям. Дутое обвинение использовалось также для того, чтобы очернить другую главную мишень Мао — Римско-католическую церковь, один из ведущих иностранных представителей которой, итальянец Монсиньор, также был арестован. В то время в Китае насчитывалось 3,3 миллиона католиков. Мао очень интересовался Ватиканом, особенно его способностью добиваться преданности, невзирая на государственные границы, а итальянские гости Мао неоднократно отмечали, что их засыпали вопросами о природе папской власти. Цепкость и эффективность католической организации лишали покоя режим, который использовал мнимое покушение для того, чтобы отнять у католической церкви ее учреждения, включая школы, больницы и детские приюты. В ходе оглушительной кампании клеветы католические священники и монахини были обвинены во множестве гнусных действий — от обычных убийств и каннибализма до медицинских опытов на детях. Сотни китайских католиков были казнены, а иностранные священники подвергались физическому насилию.
В целом религиозные и квазирелигиозные организации были объявлены реакционными и подавлены или же поставлены под неусыпный контроль. Почти все иностранные священники были высланы из страны вместе с многими иностранными бизнесменами. Таким образом, Китай оказался практически очищенным от иностранного некоммунистического элемента к 1953 году. Само собой разумеется, что некоммунистическая иностранная пресса, так же как и слушание иностранного радио, была запрещена.
«Кампания по подавлению контрреволюционеров» продолжалась чуть больше года, хотя обыденные, изо дня в день, преследования беспрерывно продолжались и после этого. Теперь Мао сосредоточил свое внимание на пристальном контроле за сохранностью государственных финансов, он хотел быть уверенным, что деньги, которые государство выжимает из народа, не попадут в частные руки. В конце 1951 года он начал проведение кампании, известной под названием «Три анти-» — антикоррупция, антибюрократизм и антирасточительство — и направленной соответственно против хищений, растрат и «бюрократизма» (имелась в виду волокита, а не бюрократия как таковая). Главной ее целью было запугивание всех и каждого, кто имел доступ к государственным деньгам, для того чтобы не возникало желания класть эти деньги в свой карман. Предполагаемых расхитителей назвали «тиграми». «Больших тигров», уличенных в хищении суммы больше 10 тысяч юаней, приговаривали к смерти.
Так как коррупция была бичом режима националистов, кампания была встречена в обществе с непритворным одобрением. Многие думали, что коммунисты решили всерьез искоренить коррупцию. Правда, народ не понял, что, хотя после этой кампании охотников запускать руку в государственный карман действительно поуменьшилось, деньги, которые благодаря этому скапливались в казне, никто не собирался расходовать в интересах этого самого народа.
Мао наложил тяжелую руку на то, что в действительности стало теперь его деньгами. Он бомбардировал министров правительства, провинциальных и военных руководителей телеграммами, в которых требовал ловить «больших тигров», устанавливая при этом квоты: «Вероятно, нам придется казнить до нескольких десятков тысяч расхитителей в стране, чтобы решить проблему». Он устроил соревнование между провинциями — кто больше расстреляет, угрожая при этом: «Тот, кто не подчинится этим требованиям, тот либо бюрократ, либо сам является расхитителем».
По предписанию Мао, методы разоблачения тех, кого режим называл преступником, оставались все теми же — «чистосердечное признание и донос». Таким способом было просеяно и отфильтровано около 3,83 миллиона чиновников (и еще больше военнослужащих). Хотя в этом случае публичные пытки не поощрялись, тем не менее в некоторых местах к ним прибегали, о чем информировали Мао. Русские, работавшие на строительстве железной дороги в Маньчжурии, говорили, что слышали крики («будто из японских жандармских застенков»), доносившиеся из расположенных рядом официальных учреждений. Оказалось, что это кричали их китайские коллеги, которых «допрашивали» с помощью расщепленных стволов бамбука, в которых им зажимали мошонки.
