Мао испытывал поистине животную ненависть к праву, и его подданные были начисто лишены юридической защиты. В беседе с Эдгаром Сноу он говорил о себе как о человеке, который «не знает ни законов, ни ограничений» (эти слова были неправильно истолкованы и переведены словосочетанием «одинокий монах»). Вместо законов режим издавал указы, резолюции и газетные передовицы. Все это сопровождалось регулярным проведением «кампаний», организованных партийной системой власти. Был фасад существовавших на бумаге законов, которые формально допускали «право апелляции», но пользование этим правом рассматривалось как открытый вызов, «повод к следующему наказанию», как сказал об этом один бывший заключенный. Апелляция часто заканчивалась удвоением срока за то, что жалобщик усомнился в мудрости «народа».
В октябре 1950 года Мао развернул общенациональную «кампанию по подавлению контрреволюционеров», потратив массу энергии на эту первую крупную атаку после захвата власти, приказав начальнику милиции «докладывать о ходе кампании лично мне». Целью кампании стало все, что осталось от старого националистического режима. Все вместе бывшие сторонники националистов назывались «классовыми врагами». Враги делились на категории, такие как «бандиты», то есть те, кто участвовал в вооруженной борьбе, а их одних в стране насчитывалось несколько миллионов. Другой группой были «шпионы» — в эту группу в основном попадали не те, кто действительно шпионил, а любой интеллигент-националист. Жертвой пала вся молодая поросль бывших националистических руководителей. Старых националистов пощадили, оставив как приманку для возвращения эмигрантов. «Мы не убиваем больших чанкайшистов, — сказал Мао, — мы убиваем только маленьких чанкайшистов».
Мао издавал приказ за приказом, жестко критикуя провинциальные партийные кадры и обвиняя их в мягкотелости, побуждая их к «массовым арестам и массовым казням». 23 января 1951 года, например, он критиковал одну провинцию за «излишнюю снисходительность и малое число казней»; когда количество смертных казней возросло, он сказал, что это «улучшение» работы доставило ему «большую радость».
Эта общенациональная кампания шла рука об руку с земельной реформой в захваченных областях, где жило приблизительно две трети населения Китая. Около 3 миллионов человек были казнены, убиты разъяренными толпами или покончили с собой[96]. Мао хотел, чтобы убийства и казни были эффективными, а это означает, что они должны были совершаться публично. 30 марта 1951 года он поучал: «Во многих местах не осмеливаются убивать контрреволюционеров в больших количествах и публично. Эту ситуацию надо переломить». В одном только Пекине было проведено около 10 тысяч публичных вынесений приговора и казней. На этих процедурах присутствовали 2–4 миллиона человек. Молодая женщина, наполовину китаянка из Британии, стала свидетельницей одного такого митинга в центре Пекина, когда на площади были построены около 200 человек, которых потом одного за другим застрелили в голову, так что мозги разлетались, обрызгивая присутствующих. Даже те, кто уклонялся от присутствия на этих кровавых представлениях, не могли уклониться от вида смерти, так как по улицам часто возили на грузовиках горы свежих трупов, с которых на мостовую стекала кровь.
Мао хотел, чтобы подавляющее большинство населения — дети и взрослые — стали свидетелями насилий и убийств. Целью было запугать и ожесточить людей. В этом он далеко превзошел Сталина и Гитлера, которые по большей части старались скрывать самые гнусные свои преступления.
Мао мог бы убить и больше людей, но они были нужны ему как рабы для подневольного труда. Мао так и заявил в одном из своих приказов: некоторые люди «совершили преступления, за которые заслуживают наказания смертью», но их не надо убивать, «потому что это лишит нас рабочей силы». Миллионы людей были пощажены только для того, чтобы попасть в трудовые лагеря. Пользуясь советами русских специалистов по ГУЛАГу и депортациям, Мао устроил и у себя обширнейший архипелаг лагерей, которые официально назывались
