Однако Мао не собирался прощать то, как с ним обошлись, и возможность поддеть Сталина представилась очень скоро. 12 января 1950 года госсекретарь США Дин Ачесон произнес речь в Национальном пресс-клубе в Вашингтоне, приуроченную к затянувшемуся пребыванию Мао в Москве. Он обвинил Россию в «отделении северных провинций Китая… и… присоединении их к Советскому Союзу», уточнив, что этот процесс «завершен» во Внешней Монголии, «почти завершен» в Маньчжурии и идет полным ходом во Внутренней Монголии и Синьцзяне. Сталин послал своего незаменимого помощника Молотова передать Мао, что он должен опровергнуть эти обвинения через министерство иностранных дел Китая, а Монголия и Россия поступят так же. Мао согласился, но вместо опровержения от министерства иностранных дел написал текст от имени своего пресс-секретаря, весьма незначительной в политическом отношении персоны. В опровержении формально независимая Внешняя Монголия упоминалась в одном ряду с китайскими провинциями; подразумевалось, что Китай не признает фактическую аннексию этой территории Россией.
21 января 1949 года статья появилась в главной газете Мао «Жэньминь жибао». Тем же вечером Сталин вызвал Мао в Кремль, где тому задали хорошую головомойку; среди прочих прозвучало обвинение в том, что в Китае появляется собственный Тито. Обвинения в основном озвучивал преданный лакей Молотов в присутствии Берии. Сталин настоял на том, чтобы словесная экзекуция проводилась перед лицом Чжоу Эньлая, прибывшего накануне. Хотя Чжоу Эньлай был при Мао кем-то вроде евнуха и из всех своих соратников Мао стеснялся его меньше всех, он все равно смертельно побледнел.
После нагоняя Сталин пригласил Мао и Чжоу на свою дачу на обед. Сталин понимал, что у Мао нет оснований претендовать на Внешнюю Монголию, поскольку Пекин официально признал ее независимость в октябре 1949 года. Непокорность, проявленная Мао в случае с Ачесоном, была больше демонстрацией негодования, чем политическим заявлением (хотя Сталин все же потребовал официального обмена нотами, касающимися статуса Монголии). По дороге на дачу Сталин и переводчик Мао Ши Чжэ занимали откидные сиденья, а Мао и Чжоу — основные. В автомобиле, как вспоминал Ши Чжэ, все хранили молчание, и атмосфера была напряженной, словно в воздухе был разлит жидкий свинец.
«Чтобы ослабить напряжение, я немного поболтал со Сталиным, а затем спросил его: «Разве вы не обещали посетить нашу делегацию?»
Он сразу же ответил: «Да, и не забыл об этом обещании».
Сталин еще не закончил фразу, когда председатель Мао спросил меня: «О чем ты с ним говорил? Не вздумай приглашать его к нам».
Я немедленно признался, что именно об этом говорил со Сталиным.
Председатель Мао сказал: «Возьми свои слова назад. Никаких приглашений».
…Снова воцарилось молчание. Еще более тягостное, чем прежде, словно в воздух налили еще больше расплавленного свинца. Так мы ехали полчаса.
…Обед прошел столь же сдержанно и скучно… Председатель молчал, он не обронил ни слова.
Чтобы нарушить молчание, Сталин встал, включил граммофон.
…Хотя три или четыре человека по очереди пытались вытащить председателя Мао потанцевать, им это не удалось… Все это оставило очень неприятное впечатление…»
14 февраля 1950 года обе заинтересованных стороны наконец подписали новый договор. Опубликованный текст был формальностью. Суть договора состояла в секретных приложениях. Подтверждался запрошенный Китаем заем в 300 миллионов американских долларов, правда растянутый на пять лет, а из транша первого года Китай фактически получил одну треть (20 миллионов американских долларов) на основании погашения долга за предыдущие «закупки». Весь заем предназначался на военные поставки из России (в ближнем кругу Мао его называли «военным займом»). Половина всего займа, 15 миллионов американских долларов, ассигновалась на военный флот. Сталин дал добро на 50 крупномасштабных промышленных проектов — гораздо меньше, чем хотел Мао.
В обмен Мао согласился на вхождение Маньчжурии и Синьцзяна в сферы советского влияния, СССР получал эксклюзивный доступ к их промышленной, финансовой и коммерческой деятельности. Поскольку два этих огромных региона были основными территориями, богатыми залежами пригодных к разработке полезных ископаемых, Мао на деле подписывал отказ от самого ценного достояния Китая. В беседах со своими приближенными Мао называл эти две провинции «колониями». Американцам же десятилетия спустя он сказал, что русские «присвоили половину Синьцзяна. И обозначили это как сферу влияния. И Маньчжурию (sic!) они гоже обозначили сферой влияния». Мао на четырнадцать лет отдал СССР монополию на все китайские «излишки» вольфрама, олова и сурьмы, тем самым в середине 60-х годов лишив Китай возможности продавать около 90 процентов реализуемых сырьевых ресурсов на мировом рынке.
