Мао не определил, что считает информацией, то есть с иностранцами нельзя было разговаривать ни о чем.
Мао назначил Чжоу Эньлая главным «обвинителем» Гао на время своего отсутствия. На встрече руководства в феврале 1954 года, когда Чжоу предъявлял обвинения Гао (находившемуся тут же), чай, вопреки традиции, был заранее разлит по чашкам, чтобы слуги не подслушивали. Однако, когда у лидеров закончилась горячая вода, пришлось впустить одного из слуг. Каково же было его изумление, когда он увидел обычно вежливого Чжоу, разъяренного до такой степени, каким его никто не знал. Чжоу, старый убийца, принял меры предосторожности, приказав двоим доверенным подчиненным принести пистолеты, нечто немыслимое для встреч высших руководителей.
Гао был потрясен коварством, с которым Мао заманил его в ловушку, и 17 февраля попытался убить себя электрическим током, но безуспешно. За попытку самоубийства он был вынужден принести извинения, но извинения не были приняты с обычной для партии безжалостностью. Этот акт отчаяния был заклеймен, как «несомненно предательские действия против партии». Гао посадили под домашний арест, и в конце концов через шесть месяцев, накопив достаточно снотворного, он сумел свести счеты с жизнью.
В коммунистическом мире заговор всегда был предпочтительнее одинокого интригана. Для фальсифицирования «заговора» Мао выбрал руководителя организационного отдела Жао Шуши, которого обвинил в создании «антипартийного альянса» с Гао, хотя они и не были особенно близки. Среди прочего Жао успел поработать руководителем разведывательной сети КПК в Америке. Возможно, именно поэтому Мао, собиравшийся устроить чистку в своей разведывательной системе, хотел видеть его за решеткой. Жао арестовали, и он умер в тюрьме двадцать лет спустя, в марте 1975 года.
Подготовив почву для кончины Гао 26 декабря 1953 года, Мао весело отпраздновал с приближенными свое шестидесятилетие. Он выпил больше вина, чем обычно, и, хотя не любил фрукты, даже поел персики, символ долголетия. Во время трапезы он тихонько подпевал пластинкам с записями пекинской оперы и отбивал такт, ударяя себя по бедру. У него были все основания для веселья. Сталин умер, и он успешно завершил две интриги, решающие для его программы создания сверхдержавы: приструнил своего главного исполнителя Лю и изолировал своих высших подчиненных от любого русского влияния, которое могло бы подорвать его власть.
На следующий день, оказавшись в живописных окрестностях озера Ханчжоу, близ Шанхая, он пребывал в таком отличном настроении, что, не успев устроиться, приказал принести маджонг. Мао не был в Ханчжоу тридцать два года, с лета 1921 — когда отдыхал там после I съезда коммунистической партии. Тогда он был бедным провинциальным учителем, путешествовавшим на русские деньги. Теперь он стал хозяином Китая. К его приезду должным образом подготовились, выбрав для него знаменитое имение начала века под названием «Вода и бамбук». Там были и пруды, и бамбуковые рощи, и виноградники, и пальмы, и роскошный вид на Западное озеро. Соседние виллы и холмы были объединены в одно огромное поместье площадью 36 гектаров. В холме за домом вырубили атомное убежище, Мао остановился в изысканном здании, сочетающем классическую китайскую архитектуру с экзотическими иностранными стилями; с колоннами, дверями и украшениями, любовно собранными бывшим владельцем. Однако очень скоро Мао приказал разрушить виллу и заменить ее ничем не примечательным строением. Поскрипывающие старые доски действовали ему на нервы, навевая мысли о подкрадывающихся убийцах. Он чувствовал себя в безопасности только в укрепленном бетонном бункере.
Мао влюбился в эти прекрасные виды. Каждый день, даже в мелкий дождик, он поднимался на особо охраняемые ближайшие высоты. Он любовался цветущими сливовыми деревьями, нюхал лепестки. Он болтал и шутил со своим персоналом. Его личному фотографу удалось ухватить это настроение, запечатлев греющегося на солнышке сияющего, пухлощекого Мао.
Вскоре случился самый страшный за многие десятилетия снегопад. Мао встал в необычное для себя время, в семь утра, и замер, пораженный видом укутанного снегом южного сада. Затем он прошелся по заснеженной дорожке, которую приказал оставить нерасчищенной, полюбовался засыпанным снегом озером. Он сочинял стихотворение.
Пришла весна, чередуя туманную морось и ослепительное солнце. С каждым днем распускалось все больше Цветов. Во время одной из экскурсий его женщина-фотограф Хоу Бо собрала и подарила Мао букет полевых цветов. Никто не знал названия этого цветка, и Мао сказал: «Пусть называется цветком Хоу Бо».
