По другим каналам Мао узнавал, что люди произносят слова вроде «Что же хорошего в социализме? Даже сейчас, когда мы только начали его строить, нам не дают подсолнечного масла» или «Коммунистическая партия ведет людей к смерти!». А позднее один неизвестный ему ранее партийный чиновник из провинции Гуандун по имени Чжао Цзыян (ставший руководителем партии в постмаоистскую эпоху) доложил, что партийные функционеры заставляют нижестоящих членов партии обыскивать крестьянские дома, связывать и избивать крестьян, чтобы силой изъять продовольствие, а тех, кто говорит, что у них ничего нет, запирают в домах. Чжао Цзыян поведал о случае с пожилой женщиной, которая, будучи запертой у себя в доме, повесилась. В одном типичном китайском городе Гаояо 110 человек были доведены до самоубийства. Если экстраполировать эту цифру на все более чем 2 тысяч китайских округов, то число самоубийств в сельских районах за этот короткий период достигло приблизительно четверти миллиона.
Некоторые отважные руководители осмеливались обращаться к Мао с просьбами. Один известный в прошлом путешественник написал Мао, что он получает много писем с жалобами людей, у которых просто нет сил работать, поскольку им оставляют слишком мало продуктов. Мао резюмировал: «10 тысяч докладов [«10 тысяч» в данном случае означает просто громадное количество] о смертях населения, смертях животных, о людях, грабящих амбары: 10 тысяч докладов о мраке…» Но при этом Мао оставался совершенно неколебим и сурово покарал бывшего путешественника за то, что цинично назвал «надоедливыми приставаниями». Он ничтоже сумняшеся позволил себе публично заявить, что люди не остаются «без пропитания на целый год — лишь на шесть… или на четыре месяца» (sic!). Партийные руководители высшего звена, которые, руководствуясь традиционной концепцией совести (
С середины 1955 года Мао стал закручивать гайки еще туже, загоняя все крестьянство в колхозы. Эта мера была предпринята для увеличения масштабов насильственного изъятия продовольствия. Ранее крестьяне собирали свой урожай и привозили его домой, прежде чем отдать «долю» государству. Мао решил, что эта технология оставляет прорехи для «злоупотреблений»: крестьяне могли занижать количество собранного и скрывать часть урожая для себя, а проверить около сотни миллионов хозяйств было не так-то просто. Если же урожай собирался в рамках коллективного хозяйствования, то прямо с поля он поступал бы прямо в руки государства, давая режиму полную возможность бесконтрольного распределения. Как сказал один крестьянин: «Как только ты вольешься в колхоз, тебе будет перепадать от государства ничтожная доля твоего урожая».
Еще одно громадное преимущество коллективизации для Мао состояло в том, что в этом случае было гораздо проще управлять крестьянами в процессе труда. С коллективизацией пришло рабство. Теперь государство диктовало, сколько часов крестьянин должен работать и с какой интенсивностью. Редакционная статья в «Жэньминь жибао» от 1 января 1956 года совершенно ясно говорила о курсе на увеличение вдвое рабочего времени крестьян. Особое внимание при этом Мао уделял женщинам: те из них, кто ранее не работал в поле, теперь должны были делать это.
Чтобы подавить сопротивление как изъятиям, так и коллективизации, в распоряжении Мао была его давняя панацея — террор. В мае 1955 года он заговорил о новом «пятилетием плане», на этот раз плане подавления: «Мы должны арестовать за пять лет 1,5 миллиона контрреволюционеров… Я всецело выступаю за как можно большее число арестов… Наша цель: аресты в громадных, гигантских масштабах…» Прибегая к копрологическому языку, который он так любил употреблять, Мао добавил: «Мое пуканье [то есть распоряжения] есть социалистические выделения, они не могут быть неароматными», то есть необязательными для исполнения. Любой сопротивляющийся изъятию продовольствия или коллективизации, а также любой государственный служащий, сочувствовавший такому человеку, считался уголовным преступником, и по всей стране расклеивались настенные объявления, информировавшие о приговорах этим людям.
