И в самом деле, Хрущев только что низверг руководителя сталинистского типа Венгерской компартии — Ракоши, единственного коммунистического лидера европейской страны, которому Сталин доверял вести переговоры с Мао во время визита Мао Цзэдуна в Россию. Более того, в августе в Северной Корее несколько партийных руководителей, поощряемых хрущевским ниспровержением Сталина, сделали попытку сместить посредством голосования на пленуме ЦК партии, казалось бы, хорошо там окопавшегося диктатора Ким Ир Сена, пытаясь ограничить его власть.
Мао тоже ждал партийный ареопаг: первый съезд его собственной партии был назначен на сентябрь — первый съезд с момента прихода к власти коммунистов (VIII Всекитайский съезд КПК). О переносе не могло быть и речи, поскольку о съезде было уже широко объявлено, а новая атмосфера, установившаяся после хрущевского ниспровержения Сталина, требовала соблюдения правил. Мао заботило одно обстоятельство: если его коллеги почувствуют себя загнанными в угол, то они могут попытаться в ходе съезда сместить его с руководства или вообще изгнать из партии, раскрыв все последствия осуществления его заветной программы. Всего за несколько недель Хрущев принял решение отправить в качестве своего представителя на съезд Китайской компартии Анастаса Микояна, руководившего смещением Ракоши в Венгрии.
Мао предпринял рад шагов, чтобы убедиться, что съезд не представляет для него опасности. Для начала он выпустил несколько предупредительных выстрелов поверх склоненных в почтительном поклоне голов своих соратников. За несколько дней до съезда, 10 сентября, Мао напомнил им, как много людей выступало против него в прошлом и как он их всегда побеждал. Совершенно нехарактерным для него образом Мао сам признался в совершенных им в прошлом «ошибках», назвав в качестве таковых чистку начала 1930-х годов и две крупнейшие катастрофы во время Великого похода, Тучэн и Маотай, которые он назвал «реальными промахами». Причем все это отнюдь не выглядело, как можно было бы предположить, попыткой оправдаться или извиниться, но скорее предупреждением: ничто не может свалить меня; никакие ошибки, даже катастрофы, не имеют ни малейшего значения. Так что даже и не пытайтесь.
Но основная тактика Мао заключалась в демонстрации смирения и доброй воли к компромиссу. Он позволил пригасить свой собственный культ, разрешив убрать фразу «Мысли Мао Цзэдуна» из программы партии, хотя и компенсировал это другими формами самовозвеличивания, вроде изображения себя как мудрого руководителя, всегда отвергающего культ своей личности. В конце концов ему удалось повернуть волну критики культа личности себе на пользу, убрав отовсюду портреты своих коллег и сняв лозунги вроде «Да здравствует главнокомандующий Чжу Дэ!», сделав себя единственным божеством.
Мао создал впечатление, что он идет и на другие значительные уступки, не последней из которых было разрешение своим коллегам заговорить о роли закона. Лю Шаоци пообещал остановить массовые убийства и насилие и установить правовую систему: «Мы должны… убедить всех и каждого… что, пока он не нарушает закона, его гражданские права гарантированы и не будут попраны…» В другом докладе критиковались «кампании», которые были сутью правления Мао. Но все-таки Мао смеялся последним. Он позволил разработать проект Уголовного кодекса, но затем сделал так, чтобы тот так и не был принят при его жизни.
Самая же важная уступка Мао состояла в том, что он расширил временные рамки программы превращения страны в сверхдержаву. В своем главном докладе на съезде партии он опустил свой любимый лозунг «Больше и быстрее!» и позволил заменить прежний пятнадцатилетний срок превращения страны в сверхдержаву термином «в отдаленном будущем». В докладе Лю Шаоци порицалась спешка в проведении индустриализации страны, которая «легла слишком тяжелым бременем на народ… и повлекла за собой потери». Мао согласился на более низкий уровень изъятия сельскохозяйственной продукции. В результате в 1956 году средний уровень продовольственного пайка стал равным 205 килограммам зерна (в эквиваленте) — самый высокий уровень, который был достигнут при Мао. Он также согласился на дальнейшее сокращение на 21 процент капиталовложений в производство вооружений на 1957 год. В результате 1957 год, как и 1956, стал относительно более легким годом для простых людей.
Однако для Мао все эти уступки были невыносимы, поскольку они замедляли ход программы превращения страны в сверхдержаву. В течение года он нашел пути для их нейтрализации и все-таки вернулся к прежде разработанному плану.
