Ближайшие соратники Мао пошли в данном случае наперекор его желаниям: даже такие жестокие люди, как они, понимали ужасные последствия планируемого председателем шага — миллионы умерших от голода. К этому решению их подтолкнули еще и события, происшедшие в Москве. Там 24 февраля 1956 года на XX съезде коммунистической партии выступил Хрущев и осудил культ личности Сталина, массовые репрессии, а также форсированную индустриализацию страны, стоившую миллионов жизней, — процесс, который на самом деле был куда менее напряженным, чем планировавшаяся Мао индустриализация Китая. После этого коллеги Мао уже позволяли себе критические высказывания в отношении Сталина (всегда только внутри своего узкого круга). Лю Шаоци назвал политику Сталина в отношении крестьянства одной из его «крупнейших ошибок». Бывший человек номер один в партии Ло Фу заметил как-то, что «Сталин уделял слишком много внимания… тяжелой промышленности». «Когдая был послом в России, — сказал он однажды, — я часто заходил в магазины и не мог в них ничего купить. И там всегда чувствовался недостаток продовольствия…. Это должно стать для нас серьезным уроком». «Мы допустили бы большую ошибку, если бы не уделяли внимания развитию сельского хозяйства, — сказал Чжоу Эньлай на заседании Государственного совета 20 апреля. — Уроки Советского Союза и стран Восточной Европы доказывают это». Едва ли кто-нибудь из присутствовавших не понял намека на практику Мао.
Мао отнюдь не возражал против развенчания Сталина, но не по тем пунктам, которые были основой его собственного кредо. Он старался придерживаться той достаточно топорной формулировки, что Сталин был прав на 70 процентов и лишь на 30 процентов ошибался. Причем эти 30 процентов падали не на долю убийств, пыток и экономического хаоса в управлении страной, но главным образом на то, как Сталин вел себя по отношению к Мао Цзэдуну.
Однако Мао не мог открыто пойти против Хрущева, который воплощал собой авторитет Советского Союза, лидера коммунистического лагеря, который передал Мао так много военных заводов, да еще и атомную бомбу. Кроме того, хрущевское неожиданное и решительное осуждение Сталина застало Мао врасплох и заставило его всерьез заинтересоваться Хрущевым. Насколько Мао понял, Хрущев внес сумятицу во весь социалистический лагерь и «потряс целый мир». Это посеяло в Мао благоговейный ужас и внушило ему чувство, что он имеет дело с необычайно самоуверенным и непредсказуемым политическим деятелем, который не позволит манипулировать собой. Несколько раз, пребывая в печальных размышлениях, он говорил: «У Хрущева и вправду кишка не тонка, он осмелился затронуть Сталина. Для этого надо иметь немало мужества».
Мао чувствовал, что ему следует быть настороже. В этой ситуации он не мог дать отпор своим коллегам, когда они ссылались на Хрущева, противостоя политике Мао. Расстроенный и злой, он уехал из Пекина, чтобы обдумать решение в провинции. Региональные руководители (известные как «первые секретари») были особой группой партийных работников, отобранной по принципу слепой преданности высшему руководству. Они должны были, не сомневаясь ни на йоту, проводить в жизнь решения партийной верхушки, чтобы в любом уголке огромной страны выполнялось то, что приказал Мао.
Внезапные незапланированные отъезды из столицы были обычной практикой для Мао, но на этот раз он покидал Пекин самым необычным для себя образом. Совершенно неожиданно поздно ночью в конце апреля он самолично связался if о телефону с преданным ему соратником, командующим авиацией Лю Ялоу, и попросил его подготовить к вылету самолет. Мао никогда не пользовался самолетом, кроме как в 1945 году, когда он по настоянию Сталина слетал в Чунцин. Теперь он хотел как можно быстрее оказаться среди своих приспешников.
Поскольку это был первый полет Мао на самолете собственного воздушного флота, были приняты беспрецедентные меры как в отношении комфорта, так и в отношении безопасности. В самолете была установлена большая деревянная кровать, а о том, кто будет пассажиром самолета, его экипажу сообщили буквально в последнюю минуту. Экипажу пассажир показался несколько отрешенным от всего происходящего: сидя в молчании, он держал в пальцах горящую сигарету, не затягиваясь, пока та не превратилась в длинный столбик пепла, а потом внезапно встал, словно воспрянув ото сна, и дал команду на взлет. Первую посадку сделали в Ухане, где Мао встретил местный руководитель, ярый приверженец председателя, установивший в зале ожидания аэропорта большую статую Мао — возможно, одну из первых в Китае. Мао продемонстрировал свое раздражение, поскольку это происходило как раз после развенчания Хрущевым культа личности, и велел чиновнику убрать ее. Однако этот человек не мог понять, искренне ли желание Мао, и статуя осталась на своем месте.
