К этой храброй дружине, еще до начала битв показавшей себя достойнее всех, и обращался Чермен. В бору быстро темнело, за стволами сгущались тени, и казалось, здесь уже не пусто, песне внимает множество невидимых ушей.
Иной раз Чермен умолкал, только играл, и, без поддержки человеческого голоса, гусельный перезвон обретал собственный язык. Три старейшины сидели почти неподвижно на вершине бугра, глядя, как наливается ночной синевой небо, слушая, как сам ветер играет хвалебную песнь воиным давних доблестных времен.
И вот наконец полная луна показалась меж вершинами – безупречно круглая, золотисто-желтая, как самый лучший блин, она медленно карабкалась по крутым склонам темно-зеленых вершин и прислушивалась: кто там поет в бору? Не для нее ли?
И заканчивается набег всегда одинаково, какой бы век ни стоял.
Песня завершилась, смолкли струны, им ответил ветер – зашумел в вершинах сосен, те замахали зелеными руками, будто сами рвались в бой.
К тому часу все почернело – и небо, и лес. Сияние луны усилилось, она, как ночное солнце, отталкивала пристальный взор. Волны небесного моря тянулись выше и ниже ее, и она плыла золотой круглой рыбой, бросая красные перья-отсветы над собой и под собой.
Миколка глянул на луну и поднялся на ноги. Перекрестился и взялся за веревочный конец. Двое других тоже стали по сторонам от воротец, где висел Панфириев колокол.
Миколка качнул веревку. Первый удар вышел хриплым, неловким – колокол только пробовал голос после долгого заключения, двухсотлетней немоты. Миколка ударил снова – набирая силу, гулкий звон покатился по бору, отражаясь от стволов. Еще раз… Еще…
Тени зашевелились, задвигались, стали стягиваться к бугру. Свет полной луны озарял толпу слепых существ, бредущих через бор на ощупь, выставив вперед руки. Если бы кто-то сейчас оказался позади этой толпы, то увидел бы десятки, сотни обращенных назад бесполезных глаз, мерцающих желтым, сизым и белым. Глаза мертвой литвы все время глядят в прошлое, где ей мерещится слава разорения русских городов и церквей, и никогда не видят гибели, что ждет их в конце пути на Святую Русь.
Миколка все звонил, рассылая по ночному воздуху звонкие невидимые стрелы. Каждый удар притягивал новые полчища мертвой литвы: сама земля Русская изрыгала их, скопившихся в чреве ее за многие века, и не желала больше держать их в себе. Темная слепая стена смыкалась вокруг бугра. Мертвая литва хотела бежать от колокола, грозящего ей гибелью, но не умела повернуть вспять. Но и на склон бугра ступить упыри не смели и лишь теснились у подножия, все плотнее и плотнее. Передние уже упали и кряхтели под ногами других, давящих их.
Николай, Егорий да Илья, трое покровителей земли Русской, на вершине бугра хранили неподвижность, только Николай все отвешивал удары в колокол. А перед ними волновалось то «черное море», прибежище и источник всякой пакости, скрипящее, кряхтящее, громыхающее ржавым оружием, воняющее тухлой кровью. Казалось, еще немного, и оно поднимется, захлестнет бугор, поглотит и их троих, и серебряную звезду-колокол, блистающий в свете луны.
И вот море заволновалось, расступилось… По возникшему проходу к бугру двинулся двуединый предводитель мертвой литвы: братья Ливики, безглазый, везущий безногого. Волколак разорвал их на части и расшвырял по Звон-горе, но эти двое умели собрать себя из клочков, только стали еще мерзостнее на вид. С каждым разом они делаются все ничтожнее, подлее и злее. Сквозь свежесть ночного бора от них разливалась трупная вонь, но они по-прежнему угрожали живым.
Завидев на бугре троих старейшин, безногий оскалил зубы и зашипел по-змеиному. Поднял руку, готовясь указать своему воинству цель.
Миколка ударил в колокол в последний раз – двенадцатый. Звон покатился по бору, перекинулся на небо. Он длился и длился, как особенно мощный удар грома, который не прекратится, пока не обойдет все небо кругом. Каждая сосна в бору зазвенела в ответ.
По облакам выше и ниже луны разливалось ярко-красное свечение – в эту ночь на них отражалась не забытая кровь, пролитая в древних битвах.
Бор Тризны осветился. Изнутри каждого бугра стал пробиваться свет. Заметив его, упыри съежились и замерли, только шипение усилилось. Теперь казалось, что весь бор полон свернувшихся клубком черных змей.
