– Жри. – Протягивает сморщенный плод, похожий на свернутую в кукиш ладонь. Они все такие, чудные, с наглой пупыркой из бока. Местные кукиши любят, а в глотку Уолласа еда проскользнет, не заметишь, – к тому же, мяса там нет, одна лишь толстая кожа да немного бледно-розовой мякоти. На закате он выловил овощ у себя в ведерке с помоями и сразу же о край рубахи обтер, для доходяги оставив. Теперь плод комочком лежит посреди натруженной серой ладони.
– Я видел тех тварей. Ты же говорил про собак? Такие, разные, живут во дворах у людей? – Внезапно признается хья, голодными глазами глядя на предложенное угощение.
Уоллас хмурится, не сразу смекнув, отчего эльф вспомнил про псов. Давно дело было, забыл разговор.
Его озаряет догадка:
– Слушай, а ты в Акенторфе бывал?!
Светлый неопределенно соглашается:
– В тот год. – Он с опаской, поджав уши берет с раскрытой ладони еду и начинает жевать.
С постоялого двора доносится рявканье Има: «Хья!»
Лицо хья мертвеет. Сплюнув круглую косточку, калека ищет костыль. Уоллас протягивает ему опору, и хья ковыляет к трактирщику.
Уоллас провожает взглядом хромую фигуру. Ему становится грустно. Он рывком поднимается и, чавкая ногами по грязи, спешит в свой уродливый дом.
– Хорошая работа. – Раздается на всеобщем с мелодичным светлоэльфийским выговором. Редко кто говорит так красиво.
Не оборачиваясь, Уоллас скупо кивает. Успел привыкнуть, что праздные гости любят глазеть на чужую возню. В сухую погоду светлые кучкуются на корточках между трактиром и постоялым двором, болтают, курят трубки или сплевывают кашицу из болотной травы, посматривая на Уолласа: отдыхается особенно сладко, когда кто-то рядом батрачит.
Своей огромной самодельной лопатой Уоллас роет очередную канаву. Жижа чавкает, края стягиваются, внизу блестит проныра-вода. Сколько не бейся, ничего у него не выходит, – подтопляется почва. Хоть иди к Тохто винись.
А еще этот пристал, знай подначивает:
– Хорошая работа.
Рыкнув, Уоллас распрямляется и ищет взглядом пришлого наглеца. Так и есть, ему снизу вверх лыбится смутно знакомый эльф. Поймав на себе взгляд, по-птичьи склоняет голову на бок и дружелюбно повторяет, будто тупому:
– Работаешь, говорю, хорошо.
Уоллас с подозрением принюхивается. Таких пришлых здесь называют «речными», они отличаются от болотных. Плодятся в деревнях вдоль реки. Растут там, где воздух без марева да туманов, питье чище, а пища богаче, от чего получаются гладкими да пригожими, не то, что тутошние упыри. Речных в последние дни много явилось, на общем как родном изъясняющихся. С остальными не спутать, ведь у них даже одежда своя: другого покроя добротные смоленные куртки с глубокими капюшонами и меховой оторочкой, прямые, с боковыми раструбами юбки выше колен, а под ними кожаные штаны, которые в сапоги заправляют.
Уолласу гости не нравятся: слишком на головорезов похожи и всегда смотрят волками. Околачиваются все больше вайнами, с местными дружбу не заводят. Зачем они здесь, Уоллас не знает, – может, какую-то торговлю ведут. На выдохшихся за лето караванных бродяг эти светлые мало похожи.
Эльф пришел с открытым лицом, без вайны, и Уолласа не боится. Щурится злыми глазами с овальной крошкой зрачка: они стылые, водянистые, обрамленные воспаленной кожицей век. Как у Има, выражение ускользает. Наглец без возраста и весь какой-то помятый. Словно много дней провел на ногах, или, может, накануне упился в трактире.
Работа Уолласа нехороша, и ни к чему доброму этот разговор не ведет. Он выродковым существом дерьмо чувствует: несет как от нужника в солнечный день.
– Ну и как, нравится быть ученым выродком в Лунных Камнях? – По-простому спрашивает светлый.
Уоллас поводит башкой, а затем, не заметив соглядатаев, крепко задумывается. Что чужеземцу от него нужно? Какие игры вздумал вести? Как приличней ответить, – как к равному или как к господину следует обращаться? И что говорить, дабы за длинный язык не воздалось?
Может, этот жук над ним потешается? А он своим жбаном дрянной шутки не понял?
Впрочем, эльф легко освобождает от необходимости отвечать. Достает откуда-то из-за спины и протягивает связку стреляных бегунков:
– Успел попробовать? Небось, последние в этом году. – Странно, лука при охотнике нет. А бегунки крупные, каждый с уолласов палец длиной. Всего их в связке не меньше десятка. За ножки друг к другу примотаны, только крылья как кленовые листья торчат. Птичек тянет сожрать целиком, вместе с костями и щекотными перьями.
Уоллас супится, не зная, следует ли принимать щедрый дар. Это не от Тохто подачка. Словно угадав мысли, светлый невесело ухмыляется и скребет плешивую бороденку:
– Бери-бери, мы такое не жрем. Для дубленых потрохов нужно на здешних болотах родиться. Повара нам кипятят воду и в отдельном котле все вываривают. – С этими словами пришлый зябко одергивает ворот потрепанной куртки. Он тепло, по погоде одет, – это единственное, что Уолласу нравится. Хоть не бродит расхристанным, как здешние немерзлявые злыдни.
