Она размахнулась ракеткой и ударила девушку по лицу деревянным ребром. Девушка пошатнулась от удара, упала и схватилась за лицо. Даута вскочил и рванул туда.
На агрессивную женщину повысил голос здоровяк:
— Э! Не дома! Чо устроила?!
Дауту близко не пустили. Откуда-то сбоку подскочил мужчина, перегородил путь, отрицательно покачал головой. Девушку быстро уволокли. А компания тем временем как ни в чем не бывало продолжала общение.
— Это её жаба давит, ха-ха-ха, — сказал веселый напарник.
— Да не, — отозвался здоровяк. — У нее с собой просто нету.
Мужчины дружно заржали:
— С собой нету! Га-га-га!
Женщина еще немного постояла, насупив брови, потом ехидно улыбнулась им всем, и сказала веселому, обводя пальчиком обоих очкариков:
— Им тогда платить будешь ты.
— Чо это я то? Вместе же продули!
— Ну тебя же жаба не давит.
Теперь заржали лишь четверо. Веселый уже не веселился, смотрел на женщину. Очкарик сказал:
— Да, всё по закону. Никто тебя за язык не тянул.
Женщина показала весельчаку язык.
Даута вздохнул и сел на ближайший стул. Идиотство какое-то. На него сейчас же бросил взгляд прежний очкарик. Вспомнили про Дауту, слава тебе господи. Очкарик опять повторил свой жест со словами:
— Иди сюда.
Даута нехотя поднялся и вразвалочку подошел к этой мерзкой шестерке. Они спокойно и даже надменно ждали. Молчун спросил Дауту:
— Значит, культуру дернуть хочешь?
— Да понял он, — отозвался очкарик, и обратился к Дауте. — Понял же? Ну-ка, что я говорил?
Даута поджал губы и хмуро произнес:
— Не надо никаких изобретений.
— Молодец! — басом сказал здоровяк. — Всё должно быть тихо-тихо. Тссс…
Субтильный очкарик, который судил матч на вышке, включился в разговор, обращаясь и к женщине, и к веселому:
— Ну что? Один кирпич?
— Э! Не жирно ли вам? — возмутилась женщина.
— Нормально, — сказал здоровяк. — Один кирпич.
— На год! — вставил условие весельчак.
— Ты через год, думаешь, лучше играть будешь? — хмыкнул молчун. — Тренера найди нормального. Тоже мне, теннисист.
— Ну все, закрыли вопрос, — прежний очкарик закончил этот странный торг. — Один кирпич на год. — И повернувшись к Дауте спросил: — Осилишь ты за год один триллион рублей?
— За полгода осилю, — ответил Даута, пожав плечами.
Компания взорвалась хохотом. Женщина даже закрыла лицо ладонями.
— Он, кажется, шутить с нами хочет? — сказала она.
— Ну если пошутит, — сказал здоровяк, — ты ему ракеткой шваркнешь.
— Я и сейчас шваркну, — произнесла женщина, злобно глядя на Дауту.
— Уведите его, кто-нибудь, — сказал молчун. — Пока она не передумала.
Все опять заржали:
— А-ха-ха! Передумала!
Аудиенция закончилась. Его быстро проводили на выход. Опомнился Даута только в машине. Эдуард завел двигатель и вежливо поинтересовался:
— Ну как прошло?
— Я, если честно, не понял, — ответил Даута. — Что-то про триллион рублей говорили.
— А! Про деньги говорили?! Ну значит хорошо, — успокоил его Эдуард.
— Эдуард, Вам всё ясно. Поясните и мне, пожалуйста.
— Сейчас у Вас начнется другая жизнь, Владимир Николаевич. Вашу тему включат в бюджет. Будете сидеть в большом кабинете и делать вид, что тратите деньги на проблему омоложения.
— Делать вид?!
— Это же государство. А Вы хотели по-настоящему?
— Признаться, до сих пор хочу.
Эдуард вздохнул и произнес:
— Мы так и знали. Ну что ж… Деньги будут проходить через Вас. Не сразу, но будут. Свободу воли никто не отменял. Но Вы сильно рискуете…, и мы с шефом, видимо, тоже.
На следующий день Даута был уже в Ирбочке. Они собрались, как всегда, в столовой, с чашками горячего чаю. За широким деревянным столом сидели Тритий с Евстропом, Даута, Фрида и Лурасеев.
Даута подробно рассказал о разговоре с «государством», о роли пиарщиков. С ним уже связались — назавтра ждали в столице, вводить в государственную должность. И главное, конечно, Даута подчеркнул, что от него требуют исключительно одной только видимости работы, самим омоложением заниматься запретили.
— Но почему они это требуют?! — спросила Фрида Владимировна. — Я не понимаю.
Отец Тритий хмыкнул и ответил:
— На верхушке дерева трудно удержаться, если штормит. Те, кто наверху, очень не хотят падать, поэтому они против любого ветра. Они за штиль и стабильность любой ценой.
— Среди них же ученые! Правда, Вовочка? Они же за прогресс, за развитие!
— Ученая элита тоже не хочет никаких открытий, — сказал Лурасеев. — Чревато падением.
— Но это же преступление! Я не понимаю. Как они могут жить только личным интересом? А как же люди? Граждане?
Диакон Естропий горько усмехнулся:
— Понижающая риторика. Личный интерес… Римскую Империю именно он и развалил.
Все посмотрели на Евстропа, будто он вынырнул прямиком из Древнего Рима. При чем здесь Римская Империя?! Тот почувствовал суть этих взглядов и произнес в оправдание:
— Да просто читал недавно про страны, про империи. Извините… Ну а тут… Что сказать?! Тут всё понятно. Не поддерживаю. Лучше тебе, Вовка, сидеть тихо и не выступать. Они же тебя раздавят, как букашку. И тебя и всех помощников. Неразумно на рожон лезть.
— Я для себя уже все решил, — спокойно и как-то обыденно ответил Даута. — Я живу для омоложения.
