В XVIII веке возникла еще одна причина неприятия ордена. Эпоха Просвещения в общем не слишком одобряла Средневековье, и, похоже, Немецкий орден немедленно стал воплощением всех дурных сторон того времени. В 1797 году, когда негативная оценка понемногу изживалась, историк из Кёнигсберга Л. фон Бачко снова без обиняков выразил традиционное мнение.
Он исходил из эстетической оценки замков ордена, которую считал «неубедительной» и, во всяком случае, «предвзятой». Страсбургский или Ульмский соборы можно назвать прекрасными, но замки ордена, утверждал он, достойны признания только как технические достижения. Однако положительной оценке противоречат обстоятельства их возведения. Бачко продолжает:
Бачко подразумевал, что Немецкий орден поработил местное, языческое население, не приемля их религию. Сам Бачко не видит разницы между язычеством и христианством, но, если судить по лексике, он больше симпатизирует носителям языческого культа. Точно так же в 1822 году Г. Луден говорил в своей «Всемирной истории» о «гордыне, своенравии и презрении к людям», свойственных рыцарям ордена.
Негативная оценка ордена сохранилась и тогда, когда в 1772 году по разделу Польши[69] бывшие орденские владения, с 1466 года входившие в Польское королевство, отошли к Пруссии. В XIX веке, а порой и в наши дни, это толкуют так, будто восстановилось былое положение, подобно тому, как Фридрих Великий мыслил себя преемником верховного магистра и требовал пересмотра Второго Торуньского мира. Однако разделы Польши решались в кабинетах политиков, и прусский король выбирал лучшую, на его взгляд, из имевшихся в его распоряжении земель. Исторические реминисценции были здесь ни причем.
Понятно, что прусский режим обращался с реликтами времени ордена, замками, о которых говорил Л. фон Бачко, и практично, и грубо. Одни были снесены, другие уцелели лишь потому, что превратить такой замок в зернохранилище казалось дешевле, чем его разрушить. Так было с Мариенбургом, который в то время основательно перестраивался, то есть, мы бы сказали, уродовался. Замку грозил снос.
И если до этого не дошло, то по чистой случайности, а также по причине стремительно и кардинально изменившихся представлений о Средневековье, массового интереса к нему на рубеже XVIII–XIX веков. В Пруссии, как и во всей Германии, наступила эпоха Наполеона, эпоха чужеземного владычества и борьбы с ним — освободительная война.
Средневековые крестоносцы теперь не казались спесивыми и жестокими, но даже служили образцом, причем не только военным. Государство ордена получило положительную оценку еще и потому, что не было одним из множества государств князей, но имело принципиальные устои, ибо виделось воплощением государственной идеи, которая равным образом была заложена и в Прусском государстве того времени. Возникло мнение, что между государственной идеей древнего государства ордена и идеей нынешнего Прусского государства было нечто общее.
Это явствует на примере ордена Железного Креста, учрежденного в 1813 году, в период освободительной войны. Железный Крест был почти полной копией символа средневекового Немецкого ордена, того черного креста, который братья ордена носили на своих плащах. Но это парадоксальное сходство, ибо Железный Крест, несмотря на то, что внешне напоминал о прошлом, был орденом Нового времени. Им награждались все отважные воины, независимо от звания, тогда как существовавший до тех пор орден, прототипом которого был символ рыцарского ордена позднего Средневековья, приберегался только для знатных офицеров.
Известный поэт времени освободительной войны М. фон Шенкендорф воспел связь нового ордена с былым рыцарским орденом в стихотворении, посвященном учредителю нового ордена, королю Фридриху Вильгельму III:
Выражаясь прозой, современный прусский король, который вновь стал почитать былой орденский символ, — это новый верховный магистр, а современное Прусское государство — возобновление средневекового государства ордена.
