Я подождал, пока она уйдет, а потом снова принялся за работу. Меня-то беспокоило не то, что у меня отсутствовали снимки леса и цветочков. Конечно, и снимков заводов и улиц типа Триполисштрассе на свете существует предостаточно, — так думал я тогда, но никто еще не раскрыл средствами фотографии эту совершенно определенную комбинацию запустения и прогресса, — благосостояния и почти незримой цементной пыли, — которая интересовала меня, и, продолжая рассматривать свою серию из шести снимков, я решил, что надо сфотографировать завод с южной стороны. Может быть, все-таки удастся получить картину завода в целом.
Я знал, что снять завод с юга можно, только находясь на личном участке фрау Стефании. Там — то есть если смотреть с Триполисштрассе, позади завода — начинается небольшая возвышенность, наверху она переходит в лесистый холм, под которым, дальше к востоку, находится старый карьер. В самом начале подъема территория завода ограничена стеной; за стеной начинается сад старой фрау Стефании. Я повесил фотоаппарат через плечо. Освещение с южной стороны меня устраивало — было примерно полшестого. Я вышел из ателье.
До тех пор я мало слышал о фрау Стефании. Я знал только, что на Триполисштрассе ненавидели алчную старую заводчицу, и незадолго до того Иммануэль Купер рассказал мне одну примечательную историю. Сейчас я уже не помню, как у нас зашел об этом разговор, возможно, я просто спросил его о ней. Помню только, что он сидел на садовой ограде перед своим домом, откуда он, когда им овладевал словесный понос, выкрикивал — а часто шептал — свои библейские изречения; его ноги в грязных черных сапогах свисали со стены: он посмотрел на меня и сказал:
— Несчастная грешница. Даже умереть и то не может!
— Сколько же ей лет? — спросил я.
Но он вернулся к своим библейским выкрикам.
Потом успокоился, посмотрел на меня.
— Сколько ей? Девяносто, сто десять, кто ее знает! Она здесь старше всех.
Смешной, длинный тощий старик; сгорбившись на стене, он был похож на какую-то хищную птицу с подбитым крылом.
— Однажды я видел ее, — сказал он по-прежнему спокойно, — когда мне лет десять было, а может двенадцать. Мы допоздна купались у излучины Ааре, позади Хебронбука. Идем домой по берегу. И сразу же, как свернули на мост, увидели ее. Она шла нам навстречу с Триполисштрассе, солнце было прямо у нее за спиной. Черная женская фигура, мы останавливаемся и смотрим, а она приближается к нам по мосту и несет детскую люльку. Розовую плетеную люльку с занавесочками, они слегка развеваются у ее плеч. Мы остановились у перил, и кто-то говорит: это же фрау Стефания, и тогда я увидел людей на Триполисштрассе, все они стояли и смотрели ей вслед. Она дошла до середины моста. Она была не пьяная. В длинном платье, статная женщина с блестящими черепаховыми гребешками в высокой прическе. Она несла люльку и смотрела на нас, но мы знали — она нас не видит и существует для нее только то, что она несет, существует для нее только ненависть, или унижение, или, как я предполагаю теперь, мужчина, и потом она останавливается и бросает эту люльку через перила — размахивается и швыряет люльку через перила моста. Розовое барахло медленно опускается на воду — занавесочки, сама люлька, и все то, что она туда напихала, курточки и штанишки, и крошечные чулки, их уносит вода, а мы перегнулись через перила и смотрим, как они уплывают, и вдруг фрау Стефания обращается к нам:
— Уходите. Слышите? Если это все, что вы умеете… — и она еще сказала что-то насчет «делать детей», а вы, дескать, даже и этого еще не умеете. «Слышите, уходите отсюда!» — Мы почти ничего не поняли и молча смотрели ей вслед, а она пошла дальше, у самых перил; теперь она шла медленно, но она была не пьяная. Нет, не пьяная. И вдруг я понял — она грешница, вот такие бывают грешницы, а между тем слово божье было обращено и к ней, и когда я вечером рассказал матери про фрау Стефанию, она троекратно перекрестилась и помочила мне губы святой водой, но истинно говорю вам, господин Турель, ищите же прежде царства божия, просите… так говорит господь… — и он снова понес свою библейскую ахинею.
Произнеся шепотом последние слова, он слез со стены. Я знал — теперь он завелся, мне это было не впервой, на его лице снова уже появилось это странное напряжение.
— Истинно! — громко сказал он мне вслед, когда я уже пересекал Триполисштрассе, направляясь к воротам: — Истинно!
Что еще он кричал у меня за спиной, я не расслышал, потому что расстояние между нами быстро увеличивалось.
