Я пошел дальше. Прошел мимо дома Купера и мимо ворот фабрики, вернулся, но осы никуда не делись, они жужжат вокруг меня, что ни ночь, то хуже, и, что самое противное, чтобы услышать их, мне больше не нужно идти к Коппе или на Триполисштрассе, я слышу их гуденье, стоит мне приложить голову к дощатой стене; голос Мака, и гуденье ос, и гуденье пыльного воздуха, я отчетливо слышу все. То же было и вчера, я дошел до моста и направился дальше вдоль берега, и снова голоса.
— Но их не это интересовало. По крайней мере, у нас они сразу спросили: «Когда вы видели Элизабет Ферро?» — «Когда?» — говорю. — Три-четыре раза она к нам спускалась в тот день, первый раз — утром, часов в одиннадцать, сперва постояла немного у дамбы, глядя в пространство, а я думаю, да что же это с ней? А в два она снова прошла мимо, я поднимаю жалюзи и смотрю на нее, а она то остановится, то снова зашагает, а я думаю, господи, вот грязнуха, и в чем бы тут дело, а она стоит у забора внизу, а часа в четыре я пошла за покупками, подхожу к товарной станции, а она сидит там на насыпи в тени и глазеет на меня и вдруг говорит: «Вы знаете, мой жених сегодня возвращается, — вы не видели моего жениха?»
Короче говоря, кругом болтовня. Но, в сущности, мне-то какое дело? Вот только интересно, что Шюль Ульрих, кажется, за это время сделал карьеру. С Шюлем я познакомился здесь чуть ли не сразу, как приехал, у Коппы. Он был чем-то вроде начальника печного цеха на заводе — цеха вращающихся печей, как он мне сказал, и я решил, что у него-то и стоит спросить, как избавиться от пыли на Триполисштрассе. Я рассказал ему, какие испытываю затруднения, сказал, что здесь невозможно получить чистый фотоснимок, протянул ему тут же несколько фотографий Триполисштрассе, на которых было видно, как сильно затемняет завеса пыли отдельные детали — пешеходов, уличные фонари, велосипедистов, витрины на заднем плане. В особенности отчетливо пыль была видна на увеличенных снимках — как серая вуаль.
— Конечно, — сказал он. — Сейчас я вам объясню: еще наверху, в каменоломне, крупные куски известняка и мергеля измельчают, обрабатывают в дробилке; это наше сырье, ясно?
Оно подвозится вагонетками по канатной дороге, попадает в воронки, потом — в шаровые мельницы. Там все это перемалывается. При этом, конечно, из барабанов летит пыль, цех внизу полон пыли, сырьевой муки, как он ее назвал, и при всяком движении воздуха сквозь крышу выталкиваются фонтаны пыли. Из бункеров в воздух тоже все время проникает немного пыли, и еще у них есть на фабрике эти проклятые шахтные печи, — это он их назвал проклятыми — и от них тоже масса каменной пыли, перемешанной с угольной.
— То, что летает в воздухе или лежит здесь, на подоконнике, — он провел мизинцем по подоконнику и показал его мне, палец был белый, точно в муке, — это смесь из всего понемножку, с добавлением пепла. Во вращающейся печи как-никак тысяча четыреста пятьдесят градусов Цельсия, что угодно превратится в пепел при такой температуре. Пепел поднимается по трубам и охлаждается, а потом выпадает вместе с дождем. Конечно, это можно изменить. И должно изменить! Но что вы хотите, фильтровальные установки стоят денег, а старуха…
Он посмотрел на меня через стол. Его глаза были в тени, но я чувствовал, как он ощупывает меня взглядом.
— Вы работаете на нее, верно? — спросил он вдруг.
Я не имел с этой фрау Стефанией ничего общего, но я знаю — уже тогда раздавались голоса, утверждавшие, что я, так сказать, состою на службе у старухи. Чудовищное искажение фактов. Правда, однажды, в самом начале, она попросила меня сделать несколько снимков завода. И я их сделал. И больше ничего. Мог ли я отказаться от этого заказа? Она была владелицей завода, да и сейчас, по-видимому, осталась ею, и она хотела иметь несколько его снимков. И я их тогда сделал. И на этом все кончилось. Так я ему и сказал. Некоторое время он продолжал смотреть на меня через стол, потом спросил:
— Почему вы здесь?
Возможно, я пожал плечами и, наверное, объяснил, что я бросил работу в Фарисе, чтобы раньше времени не погрузиться в спячку. Он не понял. Двенадцать лет на одном месте, продолжал я, в моем возрасте…
Он настаивал:
— Но почему вы приехали именно сюда?
