Под тарахтенье трактора я заснул. Проснулся — я лежу, укрытый мешковиной, над головой у меня электрическая лампочка. Она подвешена где-то очень высоко, по-видимому, к опорной балке остроконечной крыши сарая, и рядом со мной мужской голос все повторяет: «Leve — toi, шоп vieux, alors, leve toi»[6].
Кто-то потряс меня за плечо. Я сел. Человек, который вел трактор, крепкий мужчина лет сорока, в кожаной куртке на меху, стоял надо мной и с немецким акцентом твердил по-французски, чтобы я слезал. Я так и сделал, но я с трудом держался на ногах, они у меня затекли и закоченели, мне пришлось ухватиться за железную стенку прицепа. Из широкой щели в воротах гумна тявкала собака. Я никак не мог унять озноб. Лишь позднее, в кухне, когда мне после нескольких тщетных попыток удалось-таки донести до рта горячую кофейную чашку, дрожь отпустила, а под действием вишневой наливки, на которую здесь не скупились, оттаял и мой дух. И тут я услышал, как за стеной разговаривают хозяин и его жена. «Еще чего не хватало», — негромко произнес взволнованный женский голос, и скоро они оба вернулись в кухню. Он молча подвинул мне кусок пирога с корицей, но сам за стол не сел, и я услышал, как он за моей спиной медленно стаскивает сапоги.
— Qui etes vous?[7] — спросила вдруг женщина.
Она стояла рядом со мной, за спиной у нее — лохань для мытья посуды, она опиралась о ее край и смотрела на меня сверху вниз, — еще не старая женщина с широким лицом, отсюда казалось, что глаза у нее полузакрыты.
— Давайте лучше говорить по-немецки, — сказал я. — Моя фамилия Турель, Каспар Турель.
Мы все трое засмеялись.
— Но, — сказал он, — вы же говорили по-французски?
Я напомнил ему, что ведь это он первый заговорил со мной по-французски где-то на дороге из Лиса, тут мы все вместе посмеялись, и я продолжал:
— По профессии я…
Но тут я, наверное, должен сначала объяснить: у меня сильно развито чувство юмора. Не то чтобы я был остряк, но все же Альберт, например, частенько говаривал: «И откуда только берется у тебя этот юмор!» Речь идет о типично мизерской разновидности природного остроумия, о способности в серьезных вещах видеть их забавные стороны, и этот-то юмор и взыграл во мне в ту минуту в кухне уединенного крестьянского дома где-то к югу от Ле-Ландерона. Я вдруг словно бы увидел себя со стороны — себя, столь мало подходящего ко всей этой обстановке, не имеющего ничего общего с этими славными людьми, наверняка здешними старожилами. Итак, я сказал:
— По профессии я геолог.
— Землемер, — сказал хозяин и кивнул, а его жена поправила:
— Геолог.
Я продолжал:
— Я здесь с особым заданием.
На их лицах было написано недоверие, удивление, любопытство. Мой мозг лихорадочно работал, я чувствовал, что здесь можно устроить великолепный розыгрыш, и я скромно сказал:
— Для меня очень важно, чтобы вы пока об этом никому не рассказывали, — и, разобрав фамилию, оттиснутую штемпелем на лежащем на столе номере газеты «Курье Юрасьен», добавил: — господин Марти.
— Конечно, — пробормотал он.
Уголком глаза я видел, что и жена энергично кивнула, и я уточнил:
— Задание чисто научного характера. Поручение от Государственного управления по планированию разработки полезных ископаемых, знаете — оно находится в Берне. Пока что задание чисто научного характера, хотя, не скрою от вас, в дальнейшем оно будет иметь очень важные практические последствия.
Марти налил мне еще вишневки. Я сидел и курил. В кухне воцарилась тишина, замолкло даже тявканье в сарае. Крестьянин напряженно думал; когда я взглянул на него, он тут же отвел глаза и сказал:
— Значит, вы ищете полезные ископаемые.
Его жена засмеялась. Она посмотрела на мой чемодан и сумку с фотоаппаратом, — они все еще стояли у двери.
— Ну, тогда вам придется еще где-нибудь поискать, — сказала она. — Полезные ископаемые! У нас тут ничего полезного не выкопаешь, верно, Эрвин?
— Наши исследования установили, что как раз в вашем районе имеются крупные залежи аруния. А в общем, — продолжал я, — завтра мы все это выясним. У вас есть дети?
И так мы еще немножко поболтали — о семейных делах, о том, что прошлой осенью картошка не уродилась, откупорили еще бутылочку домашнего вина, а когда часы за стеной пробили десять, господин Марти встал. Он натянул у двери резиновые сапоги и вышел.
— Вечно он боится! — фрау Марти вздохнула. — Мы, знаете ли, опасаемся поджога. У нас был батрак из Сент-Имье, потом муж его выгнал, настоящий псих. Посреди работы, когда мы мешки грузили у канала, вдруг встанет столбом и смотрит в одну точку. А смотрел он на сарай. И глаза у него блестели, как у больного. А если где надо было огонь развести, в печке ли или под яблонями, когда в мае вдруг заморозки ударили, или на поле, Каспар всегда тут как тут, и уже держит спички наготове, а если кто из нас его опередит, так он, бывало, прямо в ярость приходит. А потом сядет и уставится на огонь, молчит, а глаза так и блестят. Вот такой тип, муж его выгнал, месяца еще не прошло. Он ему сказал…
