Воин подплыл уже к середине реки, когда увидел неподалеку тихую заводь и там – заросли каких-то белых цветов, цветущих прямо в воде. Вот уж не ожидал – водяные лилии здесь? Смешно. Ну что, потешить мышонка, принести ему лилий? Дурость – взял насильно, а теперь цветы таскает… Но они сильно пахнут, и у них яркая пыльца – будет смешно чихать, сморщивать свой носик. Ладно, это будет забавно. Два-три мощных гребка – и вот они, лилии, вырвать несколько штук. Ох, Цезарион, и глупец же ты!
Мышонок растерянно смотрел на воина, выходящего из воды с пучком водяных лилий в руках. То, что Наместник красив лицом, хотя, на взгляд тварей, черные глаза – признак некрасивый, он знал. Но в течение этих трех дней в его палатке он чувствовал больше его прикосновения, чем рассматривал его тело. Да и когда было: полутьма палатки, то насилие, то какая-то безумная нежность. А вот теперь он увидел его… Красивое тело молодого воина, узкие бедра, широкая грудь, сильные руки, но все изуродовано шрамами, следы старых ранений –уже белые и еще свежие – багровые. Похоже, Наместника это мало беспокоило, он даже не подумал об этом, раздевшись перед купанием, но смотреть на это при ясном дневном свете было невыносимо, – за каждым грубо заросшим шрамом, за каждой страшной путаницей сросшейся кожи – боль, непрерывная боль. Тварь знал это – та рана, которую он получил в этом бою, была далеко не первой, и некому было зализать эти раны, чтобы все срослось правильно, без уродства. Почувствовав взгляд Твари, Наместник тихо и зло спросил:
– Что, не нравлюсь? Уродлив?
Тварь молча опустил голову. Он не почувствовал, что вновь проявился его истинный облик, и на Наместника смотрело сейчас прекрасное лицо взрослого юноши с мучительным выражением страдания на лице.
Лилии упали на колени Твари:
– Держи, это тебе.
Наместник молча повернулся к мышонку спиной, начал одеваться. Ему было больно – в глазах Эйзе был откровенный страх, когда он разглядел все его шрамы. Конечно, предводитель должен быть удачлив и не получать раны в бою, а может, просто получив их, никогда не жаловаться и залечивать их самому. Еще одна причина для отвращения. Да и так ясно, что ничего не получится. Тихий вздох за спиной и тихий смех – воин резко обернулся. Эйзе был перемазан в ярко-желтой пыльце, тонкие бледные пальчики быстро плели венок, часть лилий была отложена в сторону. Он поднял глаза на воина – мордочка мышонка смешно сморщилась, и он чихнул. Боль уходила. Все так, как он захотел – мышонок получил игрушку и смешно чихает от пыльцы. Жесткие губы неосознанно сложились в мягкую улыбку, черные суровые глаза потеплели. Эйзе поднялся, взял венок и потянулся к воину, тот, поняв, чего хочет малыш, чуть наклонил голову. Мышонок быстро надел ему венок и улыбнулся. Лицо стало привычным, потешным – мышиного царевича. Воин мягко спросил:
– Еще посидим здесь?
Малыш кивнул, взялся за отложенные лилии, два самых больших цветка отложил, что-то начал делать с их стеблями, воин молча присел рядом – тоненькие пальчики трудились очень быстро, но воину было незнакомо то, что он делал. Мышонок удовлетворенно кивнул, поднял то,что он сделал – большой цветок висел на перевитых стеблях и надел на шею воина. Наместник лишь покачал головой, но возражать не стал. Пусть играет. Надо будет ему какие-то игрушки в крепости купить, все равно быть с ним постоянно воин не сможет, а выпускать на улицу, даже под охраной – очень опасно, Тварей ненавидят. Эйзе увлеченно плел второй венок. Воин незаметно наблюдал за ним: на бледной щеке – тень от длинных ресниц, мордочка изредка нервно кривится – что-то не получается, потом вновь удовлетворенный вздох – значит, получилось. Какой же он забавный. Мышонок маленький. Эйзе доплел венок, осторожно надел его на свою голову, а вот большой цветок надел перевитием на запястье, взглянул на воина в поисках одобрения. Ремигий засмеялся:
– Хорошо, моя радость, красивый.
Мышонок удовлетворенно кивнул, вытянул руки, отдыхая. Задрал мордочку к уходящему солнцу – пока они бродили, уже вечереть начало. Еще немного – и на лагерь падет тьма, здесь очень быстро темнеет. Воин напряженно сказал:
– Эйзе, пора уходить – поздно уже. Завтра погуляешь.
– Тогда сними венок сам.
Воин кивнул, осторожно снял с волос цветы, протянул мышонку, тот снял свой и вдруг, резко размахнувшись, забросил их в воду – воин не успел его остановить. Наместник зло спросил:
– Что ты удумал?
Мышонок покачал головой, тихо ответил:
– Но в лагерь же так нельзя. Ты цветок оставишь или снимешь?
Воин кивнул, снял с шеи игрушку, протянул Эйзе:
– Забери, еще можно будет в воду положить. Пусть будут.
Мальчишка пожал плечами, промолчал. Ну да, правильно – какие цветы в палатке у воина, в лагере, там, где произошло насилие, какие цветы, какие венки? Зачем вообще все это? Но мышонок вдруг сказал:
– Если положить в кубок, то да – будут жить. Они в воде долго стоят.
