– Эйзе, я сильно пьян, поосторожнее в выражениях – могу не сдержаться. Скажи, правда, что после возвращения из плена – сжигают?
И почувствовал на шеке тихое дыхание – Эйзе отвечал ему:
– Да, правда…
Воин только крепче прижал мышонка к себе:
– Тогда не уходи. Я не хочу, чтобы ты погиб.
Эйзе тихо дышал ему в ухо – мышонок маленький. Боль уходила. Воин пошевелиться боялся, чтобы не спугнуть прижавшегося к нему Мыша.
– Ты знаешь, мне не нравится твое истинное лицо, но ты забавляешь меня в обличии мышонка.
Эйзе беспокойно завозился где-то у плеча воина, шепнул:
– Но почему ты видишь во мне мышь?Я не понимаю.
Воин осторожно повернул голову и попытался поцеловать его в щеку – Мыш с писком вывернулся, Наместник засмеялся:
– Что такое, радость моя? И ты – не мышь?
Эйзе тихо возился под рукой у воина, устраиваясь поудобнее. Отрицательно покачал головой:
– Нет, конечно, но удивительно, что ты можешь видеть и мое истинное лицо, и мою звериную форму. Хотя неправильную.
Воин вдруг с интересом спросил:
– Эйзе, но кто же ты тогда? Мне очень интересно.
Эйзе засмеялся, отрицательно покачал головой. Воин с трудом поднялся:
– Все, малыш, пора спать. Давай уложу.
Мышонок что-то пискнул, но воин понял, что он уже засыпает, поднял его на руки, донес до койки, уложил, укрыл одеялом. Мальчишка завозился под одеялом – стягивал с себя одежду, потом тихо спросил:
– Поцелуешь меня?
Воин растерянно ответил:
– Если позволишь.
Мышонок сонно пробормотал:
– Позволю. Да когда ты спрашивал?
Воин осторожно коснулся его солоноватых губ. Мальчишка удовлетворенно вздохнул, тихо задышал, засыпая. Воин с трудом поднялся с колен, та же беда, достаточно было крошечной ласки со стороны мальчишки, в паху опять возникла боль, жгучее тянущее ощущение. Тихо выругавшись про себя, Наместник лениво подумал: «Надо будет в крепости пройтись по борделям, ну, куда годится – один поцелуй в щечку, – и хоть насилуй мальчишку, терпеть просто невозможно…» Он-то прекрасно понимал, что возможно, что больше никогда не притронется к Эйзе насильно, – даже не из-за него, а из-за себя: страшно снова и снова чувствовать боль в груди, которую только Эйзе может забрать. Подошел к своей койке, лег поверх одеяла, – раздеваться было лень. Сон…
Глубоко воин не спал очень давно: слышал все звуки вокруг и, бывало, просыпался даже раньше, чем его окликали по имени. Эйзе же спал беспокойно, мерзнул, тихо хныкал во сне. Внезапно воин услышал тихое шевеление в углу мальчишки, шлепанье босых ножек и голосок: «Подвинься». Воин шарахнулся в сторону, едва не слетел с койки и почувствовал ледяное тело,прижавшееся к нему,Эйзе пришел греться к нему в постель. Ремигий растерянно шепнул:
– Радость моя, зачем?
Эйзе, удовлетворенно вздохнув, тихо засопел – он, наконец, согрелся возле горячего тела воина. Но вот Наместнику было не до сна, – ледяное нежное тельце прижалось так крепко, что воин думал только об одном: перевернуться и прижать мальчишку к постели, поцеловать и… Ничего не будет – надо потерпеть. Нельзя сейчас с ним что-либо делать, потому что потом будут вновь окровавленные простыни, сжавшееся в комок от боли тело Эйзе, – нет, только добром, только когда он сам захочет этого. Боги, – мышонок прошел через такое, а ведет себя как невинный ребенок. Да и как ему себя вести – он же ничего и не понял, только почувствовал причиненные ему боль и мучения. Радость моя – Эйзе. И воин спокойно уснул, обнимая мышонка, чтобы тот не слетел с узкой койки.
Конечно, они проспали, конечно, утром зашел Ярре с кувшинчиком молочка и увидел светловолосую головку мышонка, спокойно лежащую на груди спящего Наместника, крепко прижимающего его к себе. Сотник улыбнулся и бесшумно вышел из палатки, плотно прикрыв полог, и тихо распорядился, чтобы до пробуждения к господину никто не заходил. Они проспали почти до полудня, пока снаружи что-то не грохнуло.
Эйзе сильно вздрогнул и своим движением разбудил Наместника – тот встревоженно приподнялся и понял, что головушка Эйзе лежит на его плече, а его нежные волосы опутали грудь Наместника, как паутинка.Тихонько шепнув:
– Просыпайся, засоня маленькая, – он потихоньку поцеловал мальчишку в щеку. Тот вздохнул, открыл сонные глаза. И мгновенно слетел с койки, воин удержать его не успел. Обнаружилось, что он пришел греться к воину совершенно раздетым, воин мгновенно накинул на него одеяло:
– Холодно еще, прикройся.
И заботился он не о мышонке. Радость моя, Эйзе, ну что ты только творишь? Умывание, одевание, завтрак, – молочка вдоволь, приносят уже два кувшинчика, и выпивается это мгновенно, мордочка, перемазанная в молоке, румянец удовольствия на щеках. Губы воина сами собой складываются в улыбку. Ну что же делать, да, я понимаю, что это результат воздействия, я знаю, кто он, но пусть так, хотя бы так. Пусть ненастоящее, пусть. Ну хоть немного нежности.
