Мальчишка только захрипел яростно. Ладно, тогда так... Воин изо всех сил запрокинул голову мальчишки, сунул ее себе под мышку, Эйзе жутко захрипел, пытаясь вырваться, но это было невозможно. Он бился на развороченном ложе, уже не имея возможности серьезно сопротивляться. Голова кусачей твари была зажата так, что укусить воина он не мог. А тот быстро перерезал веревки на ногах, потом на руках и буквально отбросил его от себя. Эйзе отлетел на середину комнаты, яростно рванул кляп изо рта, бросил кровавую тряпку и забился между ложем и стеной, подальше от Наместника. Тихое хриплое дыхание, пристальный наблюдающий взгляд сквозь спутанные волосы. Мальчишка зализывает изуродованные веревками, кровоточащие запястья. В глазах по-прежнему безумие зверя. Говорить с ним бесполезно. Ладно, хотя бы прекратил его муки.
Воин молча сел на пол, подальше от закутка Эйзе, чтобы его не пугать. Ночь прошла, наступало утро. Пора начинать новый день. Только не хотелось – не для кого. Мышонок поглощен безумием ненависти. Или его вовсе не было – и он сам себе все придумал, пытаясь загладить вину за содеянное. Воин попытался встать и приблизиться, но Тварь, хрипло вскрикнув, забился еще глубже – оттуда так просто не вытащить. Еще немного – и даже худышка Эйзе от ужаса вобьет свое тело в такой узкий проем, что не вытащишь потом никакими силами. В комнату заглянул Альберик. Наместник раздраженно сказал:
– Отпусти людей, я сам с ним могу справиться.
Старик тут же исчез, когда Цезарион в таком настроении – лучше не спорить…
Воин пристроился на ковре, подальше от Эйзе. Тот непрерывно возился в выбранном закутке, тихо шуршал, иногда постанывал от боли. Ремигий не спал всю ночь, как ни странно, тихое сопение Твари, ее непрерывное беспокойное устраивание в углу за ложем, –видимо, больно было руки и ноги впихнуть в такое узкое пространство,– его успокаивало. Впрочем, как и всегда, когда Эйзе оказывался рядом. На краткие мгновения воин проваливался в сон, потом приходил в себя, снова слышал беспокойное шуршание в углу Эйзе, снова засыпал. Ко всему прочему, отчаянно разболелась рана в плече – видимо, потревожил, когда освобождал Тварь от веревок…
Тогда, в Имперской тюрьме его сильно били… Когда его схватили прямо на улице, перед входом в особняк отца, юный Цезарион хотел посмеяться над странным приключением. Когда его бросили в каменный мешок, где он не мог видеть солнца, и один из приближенных недавно умершего Императора прочитал ему обвинение в государственной измене и разрешение Сената на его арест и допросы, – страха не было. Молодой Император должен был вот-вот взойти на трон, а кому, как ни ему, другу детских игр, знать, что Цезарион никогда не интересовался политикой, просто потому, что у него было много других интересных занятий! Женщины, война, лошади, собаки… Только когда его в первый раз подвесили на дыбе и отхлестали плетями так, что спина превратилась в кровавые ошметки, а потом, когда очнулся, прочитали показания отца, в которых он утверждал, что сотня сына должна была первой напасть на Императора, стало страшно. Потому что он ничего не мог противопоставить этой лжи. Слава Богам, воинов сотни его почему-то не трогали, возможно, потому, что все считали, что в ней дисциплина держится только на затрещинах и мордобое. А, значит, за все их действия отвечает только Цезарион. Но тогда это еще было не так. Он ничего не мог возразить – допрашивающие ему не верили, все его слова воспринимались как ложь. Его много били, очень много. Даже дома отец никогда не наказывал его. Дважды попало от Альберика – и отец промолчал, потому что был сын виноват. Но сейчас – тело, непривычное к боли, стонало постоянно. А он говорил только правду, что ничего не знал и не причастен к заговору. Ему не верили и снова били…
Только много позже он понял, что существовал негласный приказ – его мучили, но не калечили. И потом он так и не посмел спросить Солнечноликого Императора, он ли отдал этот приказ, или ему все-таки частично поверили и не хотели сломать жизнь окончательно: в Империи еще столько уголков для защиты воинами ее народов от варваров. А потом это прекратилось в один день. Он был среди тех, кто был осужден на казнь за измену. Но казнили только его отца – он видел, как мечом отрубили ему голову на потеху толпы. А Ремигия вернули в камеру, ничего не объясняя. А потом, ночью вывели за ворота тюрьмы, и один из сенаторов, ведших следствие, сказал просто:
– Возвращайся домой. Молодой Император поверил тебе и не хочет омрачать праздник восшествия на трон массовыми казнями. Достаточно главы рода. Живи, пока тебе это позволено. Служи Империи. И не забывай, что ты здесь был…
Он и не забывал. Шрамы на спине долго не заживали, приходилось спать на животе… Уже десять лет прошло, а они все так же нестерпимо болят после тяжелого напряжения или мучительных переживаний. Больно-то как, опять больно…
Тихий писк рядом, шершавый язычок вылизывает мокрые щеки. Звенящий высокий голосок:
– Не надо плакать, боль уйдет. Я все залижу, и боль уйдет…
