Наместник, и правда, торопился – уже утро начиналось, мышонок всю ночь провел один, если проснулся и не нашел на ложе своего господина, – страшно даже подумать, что могло случиться. Хитрая калиточка открылась, выпустила воина наружу, привратник получил монетку. Еще только слабела ночная тьма, но воин очень торопился – мышонок всегда замерзал в это время, надо было вернуться побыстрее. Мимолетная улыбка тронула его губы – Ремигий вспомнил растерянные серые глаза Рыжика во время купания, странное доверчивое и неверящее одновременно выражение лица юноши. Надо будет потом вернуться к нему и сделать какой-нибудь подарок, мальчишка дал самое важное, – уверенность в том, что с Эйзе все может быть по-другому. Воин почти бежал по темным улицам.
Дом Наместника был освещен, тусклые отсветы факелов отражались в окнах. Сердце Ремигия остановилось – Боги, что случилось? Пара воинов возле дома молча пропустили Наместника внутрь. В приемной на полу сидело несколько воинов из сотни охранения, сотник тихо переговаривался с лекарем. Альберик сидел в кресле. Ремигий почти не двигающимися губами спросил:
– Что произошло?
Старик очень мягко ответил:
– Господин, Эйзе ночью попытался сбежать, его схватили уже за оградой сада, он отчаянно сопротивлялся, ранил воина, искусал всех. Его едва удалось связать.
Ремигий едва не застонал – как же связывать маленького, если еще рана на боку не зажила. Спросил он другое:
– Тот, кого он ранил –жив?
Лекарь кивнул. Воин глухо спросил:
– Где он?
– В спальне…
Ремигий шагнул к двери в коридор, лекарь что-то попытался сказать, но натолкнулся на бешеный ненавидящий взгляд Наместника и промолчал…
То, что Ремигий увидел в спальне, просто не могло быть на самом деле: Эйзе отчаянно, выламывая себе связанные руки, выворачивался из одеяла, в котором был спеленат, руки и ноги крепко связаны, во рту – окровавленный кляп, чтобы не кусался. С ним еще обошлись весьма бережно – чтобы мальчишка не покалечил себя, он был туго закутан в одеяло и сверху связан. Ремигий со стоном шагнул к мальчишке и тут на столике увидел аккуратно сложенные ожерелье, браслеты, меч…
Он уходил сознательно и оставил то, что было подарено Наместником. Эйзе продолжал отчаянно биться, хрипя и задыхаясь. Воин шагнул ближе и оцепенел: его любимый мышонок был в своей боевой форме. И понятно стало, почему он только смеялся на вопросы Ремигия: никто не захочет показывать свою чудовищную сущность. А она была чудовищной – кабан, молодой связанный исхудалый кабан, белесые волосы дыбились как щетина, оскаленные над кровавой полоской кляпа зубы блестели как стальные клыки. Воин остановился – только он мог видеть истинную сущность Эйзе и вот сейчас – боевую форму. Но она – ужасна. Эйзе, задыхаясь, поднял голову, и воин ожидал увидеть кроваво-красные глаза кабана, яростно светящиеся в темноте. А увидел – синие глаза Мыша. Они не менялись при любой форме…
Наместник горько вздохнул – тут уже не детская шалость и не баловство. Ранен воин Империи, попытка побега. Можно представить, как покалечил мальчишка руки преследователей, что заткнули рот кляпом. Слава Богам, что побоялись убить. Сам убил бы за такое. И не жалко было бы…
Мальчишка дышал хрипло, с трудом, еще бы: рот немилосердно перетянут кровавой тряпкой. И если попытаться освободить – бросится же. Воин внимательно вгляделся в синие глаза – там не было отсвета человеческого разума. Разум и тело зверя… Сам притащил такую тварь в дом. И что теперь делать, –он же не понимает, в чем дело, – потому что животный разум правит его телом. Воин шагнул чуть ближе, мальчишка забился с возрастающей силой, пытаясь выпростать из одеяла хотя бы одну руку полностью. Веревки немилосердно резали нежную кожу запястий, но, видимо, он боли не чувствовал. Воин тяжко вздохнул, жуткая боевая форма Твари его не испугала, в груди снова возникла тяжелая боль. И мышонок ее забрать не сможет – потому что мышонка нет, есть бешеный молодой воин с разумом кабана. Нет Эйзе, и, видимо, уже не будет. Время сказки кончилось – это его истинная боевая форма и истинная суть. Протяжный стон со стороны кровати – Тварь пытается вырваться, но руки только сильнее затягиваются узлами веревок. Больно же, как больно, если он так стонет. Ремигий шагнул ближе, вынул кинжал. Тварь по-прежнему неразумно бился, затягивая путы все сильнее и сильнее. Да пропади все пропадом! Пусть бросится, но нельзя давать ему самому покалечить себя. Кусачая Тварь, опасная Тварь. Эйзе… Мышиный царевич.
Воин перерезал веревки на теле, вытащил его из одеяла. Одежда изорвана, слава Богам, крови на повязке нет. Эйзе вырывался изо всех сил, но руки-ноги были связаны, а кляп не давал искусать Наместника. Только глаза горели яростью. Воин ясно проговорил:
– Хватит извиваться, я хочу разрезать веревки, будешь крутиться – могу порезать тебя. Понял?
