Ремигий с видимым разочарованием проводил их взглядом. Страшно захотелось есть… И вдруг он вцепился в дерево перил забрала крепости до белых костяшек пальцев. А ведь ты тварь, Цезарион! Тебе хочется есть! А мальчишке каково – он же все время голодный, а ты еды ему не оставил, с собачьим визгом вылетел раны зализывать. Наместник вдруг с ужасом понял – Мыш зависит от него всей жизнью. У него просто больше ничего нет. Одиночка – явно даже захудалый род не отдал бы ребенка на такое поругание и позор, хоть и высокого рода – возглавил отряд смертников. Пережил такой позор и жив до сих пор только потому, что Наместник пожалел. Ни одной вещи своей нет. Гордость сломлена насилием, и он вынужден заглядывать в глаза своему насильнику, чтобы выжить. А ты бесишься, что не любит! И моришь его голодом. Тварь ты, Цезарион!
С трудом Наместник попросил:
- Какой- нибудь еды принесите в мою комнату. Ярре, проследи за всем – я пойду посплю все-таки…
Сотник понимающе кивнул.
Воин вошел в комнату, знакомая картина – Мышонок лежит ничком на ложе, прижимает к лицу его плащ. Сколько же можно его мучить своей похотью, ну не хочет он тебя, платить ему за свою жизнь нечем – вот и пытается заплатить своим телом. Ну не нужен ты ему. Оставь, пусть просто живет возле тебя…
Ремигий осторожно присел на край ложа, ласково позвал:
- Мыш, маленький, есть будешь?
Худенькое плечико только дернулось. Тихий стук в дверь – руки одного из приблуд осторожно просунули блюдо с едой, и тут же парень исчез. Воин взял блюдо, донес его до кровати и поставил возле Эйзе. Виновато сказал:
- Малыш, я лишнего наговорил, не обижайся, поешь лучше – молочка тебе достали…
Тихий всхлип в ответ. Воин осторожно потянул за плечо:
- Мыш, ну не сердись, а?
Обиженный писк… Ремигий уже и не знал, что делать… Мышонок поднял опухшее от слез лицо:
- Уходи, не хочу быть с тобой рядом…
Воин засмеялся через силу:
- Мыш, ну куда же я уйду. Ну прости, правда, прости…
Опять всхлип… Воин приподнял его за плечи, прижал к себе, тихо шепнул на ушко:
- Эйзе, ну я глупец, ну прости…
Мышонок молча вырывался из его объятий, горько плача. Воин был готов забить те слова, что он бросил Мышу, убегая, себе обратно в глотку и подавиться ими, но сделать-то ничего нельзя – только мириться. Он же голодный, а есть теперь не будет. И снова:
- Мыш, ну не плачь, прости…
И вдруг мышонок резко обвил руками шею воина и повалил его весом своего тела на себя. Ремигий только успел выставить руки вперед, чтобы не раздавить хрупкого мальчишку. Эйзе схватил руками голову воина, пригнул с себе и прижался ледяными солеными губами к губам ошалевшего от неожиданности Ремигия. Тот только прошептал вопросительно, мучительно млея от восторга и ожидания: «Мыш?» Эйзе только головой мотнул, не отрываясь от губ воина.
Целовался он очень неумело, не давая партнеру даже раскрыть губы, просто прижимался изо всех сил, но Ремигий был рад и этому. Эйзе по-прежнему крепко держал Ремигия за шею, поэтому мальчишку пришлось ласкать, опираясь на локоть, чтобы не прижать и не сделать больно, одной рукой. Очень осторожно – чтобы не напугать, воин отлично помнил, что было, когда Эйзе прижали к земле приблуды, защищая от стрел.
Эйзе по-прежнему висел на шее Наместника, а тот мучительно нащупывал путь ласк мышонка. Воину было жутко страшно – если снова кровавые пятна, плач мальчишки, боль и унижение в его глазах? Одно дело – Рыжик, достаточно умелый и умеющий себя избавить от чрезмерной боли, другое дело – невинный Мыш… Горюшко синеглазое, радость мышиная… Очень мягко ладонь Ремигия легла на плечо мышонка, успокаивающе поглаживая его, Мыш что-то неразборчиво пискнул, чуть прикусил губу воина. Он по-прежнему отчаянно цеплялся за своего партнера, пытаясь пройти через страх вместе с ним. Да только бесстрашный воин боялся не меньше.
Ремигий осторожно, удерживая мышонка за плечо и прижимая к себе,сел – так
