Ее тон был беззлобным, она констатировала факт, но я хорошо усвоила, что чешки, резинки с сеточками для прически-кички, трико, юбочки, деревянные перекладины-станки, – не для меня. Я девочка другого склада. Но какого?
Мама повела меня на другой отбор, в изостудию Аничкова дворца. Туда меня приняли сразу, потому что я уже умела рисовать. В изостудии не надо было ни перед кем ходить в трусах и выполнять собачьи команды. Там царили другие правила: тело, даже в обычной одежде, надо было запрятать в халат. Чтобы не запачкаться краской. Там требовалась работа головы, и еще немного – рук. Нужно было придумать или выхватить образ из окружающей реальности и воспроизвести его на прямоугольном листе бумаги. Штука была не в том, чтобы стать объектом искусства, а в том, чтобы создать его. Научиться вытаскивать из своей головы. Вжух! И кто автор этой удивительной глиняной фигурки?
Я стала частью младшей группы детей в перепачканных краской халатах. Эти халаты мамы и бабушки шили для нас из чего придется: на дворе стояли девяностые, и никаких специальных форм для юных художников в продаже не было. Поэтому халаты у всех были разные: из джинсы, из парусины, из темной грубой ткани, что делала их похожими на халаты советских инженеров-лаборантов.
Халаты спасали не до конца: я была неаккуратной – и часто метила краской лицо и волосы. В нашей студии была раковина, из крана текла только холодная вода, под ней руки плохо отмывались от краски. После занятий я выходила запачканная, в гардеробе на первом этаже натягивала варежки на окрашенные ладони. Но грязные руки меня не беспокоили, меня беспокоил последний эскиз, над которым я корпела несколько недель кряду, и неспособность создать перспективу между колоннами Аничкова и зданием библиотеки Маяковского на другой стороне Фонтанки. Воображение, умственное упражнение, выражение чего-то, что было у меня внутри, через запечатленный на бумаге образ, – вот что стало предметом моего интереса. Тело отошло на второй план.
То, что происходит у меня в голове, то, что я могу создать в воображении, – многократно ценнее, чем какое-то там тело. Всё, связанное с ним, казалось нереальным.
А вот уютная студия, где увешанная серебряными кольцами преподавательница с улыбкой помогала моей акварели проявиться получше, где были старинные шкафы, уставленные вазами, полными сухоцветов, гипсовые шары и головы неведомых античных божеств, разноцветные ткани и драпировки, где пожилой преподаватель по рисунку, сверкая очками, учил меня линии, не выпуская изо рта пахучую беломорину, и всё, что бы я ни придумала, ни нанесла на белый лист, всё, что ни показала бы, воспринималось как что-то особенное, – стала для меня подлинным центром мироздания. Важно было даже не то, что я там рисовала, лепила, выводила батиком на ткани, а сама драгоценная возможность приходить в этот уют, слушать учителей, познавать новые техники, идти на этюды в прохладный сад за дворцом и выражать свое нутро на белых листах бумаги через мастерство рисунка. Глядеть на гранитную вазу в середине парковой поляны, заглядывать в себя и создавать что-то на бумаге. Изображать. Быть наблюдательницей, исследовательницей.
Важно не то, что должно уравнять тебя с другими, – а твои отличия! Твой дух!
То же, что сообщалось относительно тела, туловища, – притягивало к норме, к стандарту здоровья, стандарту размера, стандарту возраста, словно тело это было не моим, а принадлежало кому-то еще – родителям, школе, стране, было подчинено измерению, проверке, правилам…
Что уж говорить о моем ожидании от реакции гинеколога на запрос вроде: «Я не проверялась на инфекции лет пять, переспала с очередным придурком, а теперь он говорит, что я его чем-то заразила».
Хотелось ли мне ходить заниматься проблемами оболочки, когда всё самое интересное происходило у меня в голове и в душе? Да ни за что.
Гинеколог в первой сетевой клинике репродуктивной медицины оказался деловитым мужиком с бородой-лопатой. Он был похож на Александра Третьего. Даже не осмотрев меня, выложил на стол буклеты с описанием ЭКО. Спросил, как часто мы занимаемся сексом, и заявил, что при частоте больше двух раз в неделю через два года без предохранения беременность уже должна была наступить. Услышав, что мой муж спортсмен, осведомился, не было ли у него каких-нибудь травм. Я ощущала себя словно на экзамене. Врач как будто смотрел не на мои анализы, а в билет, и изобретал всё новые дополнительные вопросы.
Какая, черт дери, травма яичек? Он что, идиот?
Притащилась сюда по наводке мамы, как в ту балетную студию, и огромный бородач, который увидел меня впервые в жизни десять минут назад, констатировал, что наши с мужем тела, судя по всему, не имели нужных данных для зачатия.
– ИКСИ, – толковал он, – это когда сперматозоид тончайшей иглой помещают прямо в яйцеклетку. Это позволяет нам получать оплодотворение, даже когда сперматозоиды совсем неподвижны.
