Зимой я углубилась в свой роман. Днем, с утра и до шести-семи вечера я работала, после шла за кофе в соседнюю кофейню, возвращалась в офис и сидела над текстом, пока не начинали слипаться глаза. Писала – и затем редактировала главы раз за разом, иногда выходя из кабинета уже за полночь. К концу января у меня был почти готов черновик.
Я писала, не помня себя, но радость от процесса не могла заглушить мысли о том, что писательский образ жизни вгоняет организм в очередной стресс.
Я расхлябанно питалась и вдобавок снова начала курить. Это произошло еще летом, после гор. На первую сигарету я сорвалась на дне рождения. Решила, что вечеринка на Заливе стоит того. Я с удовольствием хлебала игристое и пускала дым. Костя поглядывал на меня и разочарованно качал головой. Меня же словно выпустили из клетки. Сколько можно себя мучить?
Осенью вернулась к табаку окончательно. Для меня знаком того, что я не просто сорвалась, а вновь в игре, стала покупка пачки своих любимых сигарет. Они сопровождали меня чуть ли не со школьных времен.
То, что я снова закурила, заставляло меня думать, что я сама же отменяю все приложенные усилия. Одновременно двигаюсь вперед и вспять, набираю слово «ребенок», а потом жму на «delete». Но заставить себя бросить только ради будущего потомства означало признать свою бесплодность, болезненность, уязвимость. А разве я уязвима? Это был год, когда я пробежала марафон, взошла на Эльбрус и почти целиком написала роман. Год, который показал, что я способна на что-то такое, что недоступно другим. Это я-то больна? Как среди всех этих усилий я брошу курить, если отдых за сигареткой в перерыве от рукописи помогает мне сосредоточиться и придумать, что писать дальше? Это было невозможно.
Как и зачать. Ворочаясь в кровати перед сном, я думала о своем романе и своем неполучающемся ребенке. Отказаться от романа я не могла. Не довести работу до конца из-за отмазок о необходимом покое… Брехня всё это, наши бабушки рожали наших мам в голодные послевоенные годы, их самих рожали вообще в тридцатые, а вокруг меня все беременели словно по щелчку пальцев.
На дне рождения, где я сорвалась на сигареты, заметила, что моя всегдашняя главная собутыльница, подруга, которая любила покуролесить и обычно дымила, как паровоз, не курит. Скоро она отозвала меня на разговор и сообщила, что беременна. Уже целых три месяца. Они поженились всего-то год назад, и она не любила детей. Они ее раздражали. Теперь она сидела на деревянной барной стойке, прикрыв живот просторным свитером, и смущенно улыбалась. Я поздравила ее, притворно умилилась. Не хотелось признаваться себе в том, что я завидую: ведь нельзя испытывать по отношению к беременным, да еще и к подругам, подобные чувства. Сделала вид, в том числе перед самой собой, что рада, что расцениваю это как замечательное событие. На самом же деле эта новость меня ранила, и особенно злила дурацкая церемонность, которую соблюдают беременные, – скрывают первые три месяца, а потом блаженно открывают перед всеми завесу этой милой тайны. Мне самой под фотками с не очень удачным ракурсом пару раз писали: мол, ждешь? Я отвечала резко: не только нет, но нет и в планах. Хотелось показать всем, что планы у меня – другие. Чтобы никто не касался своими липкими пальцами этого вопроса.
«Почему у вас до сих пор нет детей?»
Для самоуспокоения я собирала истории знакомых о том, какая жесть начинает твориться в жизни людей, когда у них рождаются дети. Ребенок отнимает у тебя сон, время, нервы и здоровье. Хотелось ли мне на самом деле добровольно отправляться на эту плаху? Кто это вдруг прописал мне желать нескольких лет жизни, в которые придется оставить всё, что для меня важно, – работу, прозу, спорт и легкую жизнь с мужем, и окунуться в быт, служение существу, которое даже не поймет, что я ему служу? Уж не оберегает ли меня вселенная от ошибки? Вот как хотелось мыслить, чтобы спасти себя от падения в пропасть под названием «мы бесплодны по необъяснимым причинам».
Вскоре Костя тоже отправился к новому урологу. Там сдал сперму и понял, что результаты не слишком хороши. Ну, или они были нормальны, а платные лекари пользовались тем, что бездетный чувак первый раз в жизни вглядывается в лист с результатами анализов в попытке выяснить, какой из параметров влияет на зачатие. Он начал какие-то процедуры, сменил нескольких врачей. В итоге стал ходить к дядьке, который работал в частной клинике репродуктивной медицины около Сенной площади. Тот прописал Косте витамины и процедуры «для улучшения показателей».
Несколько раз Костя предлагал вместе с ним сходить на прием к этому доктору. Я не понимала, о чем я должна говорить с урологом, но после трех неудач с гормонами, и после того, как я, наконец, дописала свой роман, поддалась на уговоры. Костя попросил взять последние анализы и снимки с ГСГ.
В клинике нас ждал невероятно тучный мужчина с усами и бородой. Он пригласил меня присесть возле стола, развернул мои снимки ГСГ и долго разглядывал их на свет. Костя стоял у меня за спиной.
