– Да, но после климакса я ожидала большего. Гораздо большего. Рост пока медленный. Давайте-ка добавим еще препарат, – она произнесла название знакомой мне ручки и дозировку. – К тому, что уже колите. И приходите в пятницу.
Я забрала со стола бумаги и поплелась в процедурную. Там мне должны были не только выдать новый препарат, но и поставить укол старого.
Опять двадцать пять. Такая картина была у меня на каждом первом УЗИ каждого моего ЭКО: врач хмурится, считает яйцеклетки и констатирует, что их мало. Я вспомнила всех врачей, через которых прошла, операцию и гребаный климакс, который еще продолжал фигачить меня остаточными приливами. К глазам подкатили слёзы.
В процедурной я задрала кофту, чтобы мне поставили два разных укола.
– Тут такая ручка… – начала медсестра.
– Я всё знаю, – оборвала я ее. – Это мое шестое ЭКО.
– А почему это ваше шестое ЭКО? – спросила она, видимо, сама не до конца понимая смысл своих слов.
Я внимательно на нее смотрела, силясь не разреветься.
– Потому что не получается.
– Ничего, сейчас у вас знаете, какой доктор хороший? – сказала она ласково. – Всё вырастет, можете не сомневаться.
Выйдя на улицу, остановилась около фасада здания, закурила. Мне предстояла встреча с другом, перед которым я не собиралась распускать нюни. Надо быть веселой, рассказывать о своей работе за границей, хвастать картой зарубежного банка и выдавать свои обычные остроты и шуточки. Прежде, чем напялить на себя эту маску, я посмотрела на небо. Главное – дотерпеть до пятницы, а там, может, и рост будет лучше. На следующий день у меня был запланирован утренний поход на скалодром и несколько совещаний.
…Я проснулась в пять утра в луже собственного пота. От очередного приступа жара подо мной промок даже матрас. При этом я тряслась от холода: озноб был уже тут как тут.
Я закуталась в халат и пошла курить на балкон. Город внизу был залит рыжим утренним светом.
Написала во все рабочие чаты, что заболела. Сил делать вид, что ничего не происходит, у меня больше не было.
Разум вдруг заметался: что лучше, пойти жить свой обычный изматывающий день, выдыхаться на скалодроме, силясь дотянуться до нужной зацепки, спорить на работе, прийти домой уставшей, – или остаться здесь, спать, готовить еду, смотреть кино на диване, словно я болею… Что из этого будет хуже? Сделала выбор в пользу дня дома. Проспала до одиннадцати и не стала отвечать никому по работе. Могу же я раз в несколько лет законно выпасть из всех процессов? Разрешить себе это?
Я повалялась в кровати – и поняла, что чувствую себя абсолютно здоровой; от ночного бессилия не осталось и следа. Тогда я решила сходить на маникюр, а потом погулять. Возможно, купить продукты и сварить суп. Прожить день женщины, которой никуда не надо.
В салоне выбирала цвет лака. Что там у меня было во время прошлых неудачных ЭКО? Наверное, не стоит делать такие же цвета. Хотя хочется. Вот зеленый. Я люблю травяной зеленый, но сейчас брать его нельзя, иначе опять пролечу. Вся экошная кухня образует в моем сознании жизни причудливый узор, включающий в себя наукоемкие процессы, репродуктологов с микроскопами, шприцы, наполненные препаратами из Швейцарии, хирургические вмешательства, а еще – карты таро, загаданные цвета, полосатые носки на удачу и ритуалы, ритуалы, бесконечные ритуалы…
После маникюра отправилась гулять, решила пройти свой беговой маршрут пешком. Когда брела вдоль решетки, отгораживающей от улицы здание школы, ощутила, как сознание стало отслаиваться от тела. Словно выпила слишком много и отключалась. Я остановилась и взялась рукой за решетку.
Вертолет кружил меня и нес куда-то вбок, вниз, вверх и снова вниз, будто специально, лишь бы мне было похлеще, вертолет из дьявольского гормонального коктейля, вертолет из десятков, а может, сотен гинекологических кресел, в которых я провела часы и даже дни за последние годы.
Я думала о Лидии Чуковской, о ее повести «Софья Петровна», читанной накануне. Вот этим людям было плохо. Вот кому было плохо. В блокаду было плохо. А я… Я просто изнеженная дочь капиталистической эпохи, которая за деньги покупает себе попытку обмануть мироздание. И вот ее кружит-кружит, а она стоит тут и еще на что-то жалуется. Что у нее нет сил пойти на скалодром.
Всякий раз, встречая новые репродуктивные препятствия, я хотела отыскать виновного. Хоть какой-то скелет логики. Хотя могла бы давно привыкнуть, что всё это – часть моей жизни. Когда раз за разом становилось скверно от в очередной раз сорвавшейся и ухнувшей куда-то вниз, превращающей меня в тряпку надежды, в этом хотелось кого-то обвинить. Сначала я винила маму, силилась найти доказательства того, что это давление загнало меня в такую ситуацию. Может быть, если бы не оно, у меня уже давно был бы ребенок? Может, так же, как я противостояла этому с лишним весом, бессознательно упрямо противостою и с ребенком? Потом врачей. Тех, кто беременел, и у кого рождались дети. Тех, кто, не скрывая, мечтал о детях с самого начала. Да пошли вы все! Хорошо звучит? Эдичка гордился бы мной.
