— О, нет, на самом деле я был в восторге. Я искал идеальный вариант для своего клиента. Кого-то хорошо подготовленного — полицейского, военного, неважно. А ты случайно заглянул в самое подходящее время.
— Как мне повезло.
— Действительно. — Он смотрит на песочные часы. — О, посмотри на время. Боюсь, я слишком долго бездельничал, так что пока оставлю тебя с прекрасной Сарой. Как насчет того, чтобы просто перемотать вперед к хорошей части? — Он берет пульт от телевизора и нажимает на кнопку.
— Я собираюсь убить тебя, — спокойно говорю я ему.
— Да, ты упоминал об этом пару раз.
— Считай это обещанием.
— М-м-м… — Его взгляд устремлен на экран. — С минуты на минуту… — Он перематывает запись на момент, как он входит в комнату Сары. Мое сердце бессмысленно колотится. — Ну вот и все. — Нажав на кнопку воспроизведения, он наблюдает, как небрежно ставит песочные часы на пол, совсем рядом с Сарой.
— Что это? Что это значит? — кричит она, когда он выходит. Она пытается дотянуться до песочных часов и схватить их, но как бы она ни старалась, ее пальцы не дотягиваются до них. — Что за больную игру ты затеял?
— Не бойся, — бросает он через плечо. — Скоро станет интересно.
Я остаюсь один в клетке с призраком моей сестры, говорящим на экране, и угрюмым скандинавом. И когда я улыбаюсь, то убеждаюсь, что он видит все мои зубы.
— Привет, Рудольф.
На этот раз, когда шокер подносят к моей коже, я едва вздрагиваю.
Моя сестра сидит, скрестив ноги, так близко к песочным часам, как только позволяет манжета на ее лодыжке, и не сводит с них глаз, словно это черная мамба, готовая нанести удар, если она хотя бы моргнет.
Я наблюдаю за ней так, словно она может исчезнуть в любую минуту. Потому что я уже знаю, что так и будет.
Возникает искушение закрыть глаза — восстать против этого коварного метода пыток. Но Сара заслуживает большего, чем быть запертой в камере, чтобы встретить свой конец в одиночестве. Это прошлое, и, поскольку исход изменить невозможно, у нее должен быть хотя бы свидетель ее последних мгновений, какими бы болезненными они ни были.
Этим свидетелем всегда должен был быть я.
Я бунтую, не
— Ты ничтожный, жалкий ублюдок, ты знаешь это? — Низкий голос викинга звучит невнятно, пока он жует то, что пахнет как жирный бургер из фастфуда. Мой пустой желудок болезненно сжимается, но я отказываюсь обращать на него внимание.
Сейчас здесь только я и Сара. Она бдит, ожидая конца.
Она знает, что будет дальше. Я вижу, как минуты утекают медленным потоком песка. Ее неровное дыхание и беспокойные пальцы превращаются в поникшие плечи и медленно капающие слезы.
И вот, наконец, когда уровень песочных часов опускается ниже половины, она вздергивает подбородок, выпрямляет спину и делает глубокий вдох. Ее глаза закрываются.
Еще один вдох, затем второй, и она начинает петь.
Хотя все ноты, кроме нескольких высоких, слишком тихие, чтобы камера могла их уловить, я вижу это по тому, как она запрокидывает голову, раскачиваясь в такт ритму.
Сквозь пелену перед глазами я почти могу представить ее на пустой сцене, освещенной единственным прожектором, когда она играет на своей акустической гитаре голубым медиатором, подходящим к ее платью. Тем самым, который я подарил ей все эти годы назад, на день рождения.
Именно он заставил ее решить, что во мне есть что-то стоящее.
Ее слезы свободно текут сквозь сомкнутые ресницы, заливая раскрасневшиеся щеки и капая с подбородка. Но в ее выражении лица чувствуется яростная решимость. Знание того, что она боролась изо всех сил, а когда увидела неизбежный конец, решила встретить его на своих условиях. Мирно, с тем, что она любила больше всего.
Музыка.
Воздух обжигает легкие, с каждым вдохом на грудь давят неумолимые ремни, которые приковывают меня к этому креслу. Говорят, жизнь проносится у тебя перед глазами, когда знаешь, что скоро умрешь, и я не знаю, видела ли она это, когда пела, но это то, что я вижу сейчас.
Жизнь Сары Карлайл прокручивается в моей голове как фильм в ускоренной перемотке, замедляясь на фрагменте, который изменил траекторию моей собственной жизни.