Между тем денек был вполне симпатичный. Теплый, с переменной облачностью. Кусты рядом со скамейкой трепетали юной листвой, при появлении солнца искрились свежей липкостью, в воздухе рассеивался обожаемый Бертой аромат, присущий исключительно майскому времени. Достав из кармана телефон, отодвинув его на почтительное расстояние от глаз, Берта стала писать сообщение: «Катиш! Н.М. прописала капли “Береш Плюс”. Начала пить. Редкая гадость. В остальном всё чудесно, чего и тебе желаю. Твоя Б.». Подумав, она приписала недостающие буквы имени.
Ночь оказалась беспокойной. В коридоре, опираясь на некогда лакированный, давно потертый посох, бродила бывшая театральная завлит Софья Тимофеевна и говорила, говорила, говорила. Была она женщиной грузной, отчего шаги ее, пусть в тапочках и по ковровой дорожке, отдавались колебаниями во всех коридорных углах. Смысл ее ночных бдений заключался именно в разговорах. По первому несведущему впечатлению, говорила она с собой. На самом же деле ее виртуальные собеседники являли густой микст из драматургов различных времен и народов. Бессменными участниками бесед были Шекспир, Гольдони, Жан Жене, Бернард Шоу и плеяда советских театральных авторов: Арбузов, Розов, Вампилов и ныне здравствующий Эдвард Радзинский. Для каждого из корифеев Софья Тимофеевна выработала персональный, с неподражаемыми оттенками голос.
Примерно год назад у Берты случилась весенняя бессонница, совпавшая с бессонницей Софьи Тимофеевны. Берта вышла тогда в коридор и села на стул в холле. Проходящая мимо Софья Тимофеевна вскользь ей улыбнулась. Берта сочла этот мимолетный реверанс приглашением к совместному путешествию и, согласно кивнув, присоединилась к завлиту; тем более темы драматургических бесед были весьма привлекательны. В момент ее присоединения Шекспир густым баритоном упрекал Карло Гольдони в легковесности, ярмарочности стиля, Карло же беспечным тенорком парировал, что трижды был прав Мольер, его драгоценный учитель, истина рождается именно в иронии и смехе, и нечего омрачать без того тошнотворную жизнь трагедией на сцене. Здесь Гольдони даже развязно хихикнул, добавив, что не решить, мол, мировых проблем трагизмом. Тогда-то Берта не удержалась, позволив себе реплику: «Да! Но трагизм трагизму рознь!» По лицу Софьи Тимофеевны пробежала рябь, брови насупились, она остановилась, потрясая седой головой, жестко пристукнула посохом об пол. Берта молниеносно поняла, что внедрение в созданный завлитом мир чревато. Она без обид ретировалась, передумав разрушать созданный Софьей Тимофеевной сценарий взаимоотношений ее героев.
Этой же майской ночью Софья Тимофеевна была возбуждена по-особому. Ее мятежную впечатлительную натуру, чего греха таить, мог выбить из колеи утренний показ инаугурации, совпавшей с полнолунием в знаке Скорпиона. В данный момент бывшая завлит остановилась передохнуть в тупиковой части коридора рядом с комнатой 18, и до уха Берты долетало, как драматург Алексей Арбузов чихвостит непонятно откуда взявшегося в устоявшейся виртуальной компании Михаила Шатрова за конъюнктурность пьесы «Так победим!». Не выбирая выражений, Арбузов вовсю чертыхался, обвиняя Шатрова в раболепии перед власть имущими в ущерб художественно-литературной части. Никогда ранее не участвовавший в беседах Шатров отмалчивался и сейчас. Вслед за двухминутным молчанием Шатрова Софья Тимофеевна, видимо поднабравшись сил, направилась в другой конец коридора. По ее возвращении к комнате 18 Арбузов уже хвалил молодого Александра Вампилова за глубину и актуальность характера Зилова в «Утиной охоте». Берта, любившая творчество Вампилова, про себя обрадовалась такому развороту и надеялась услышать его ответ, но сделать этого не удалось, потому как Любовь Филипповна, грязно выругавшись, села в кровати.
– Опять эта полоумная. Из твоих, театральных, невменяемых. Вот уж где горе-то от ума!
– Пусть ходит, Люба, – приподнялась с подушки Берта. – Она себя тем самым успокаивает. Наталья Марковна считает, подобные беседы Софьи Тимофеевны с воображаемыми драматургами – главное для нее спасительное средство. Не таблетками же травить.
– Нет! – громким шепотом ярилась Любовь Филипповна. – Нет, не пусть! Пусть не ходит! Нужны таблетки! Пуды таблеток! Чтоб дрыхла сутками! Бездарь твоя Наталья Марковна! Экономит на всех и каждом! Сидит здесь для проформы, неизвестно, за что зарплату получает. Элементарного фарингосепта не прописала, когда у меня трахеит открылся. Ноги повыдергать твоей Софье Тимофеевне! Чтоб не ходила! И язык! Дать по башке ее же клюшкой!
– Откуда такая кровожадность, Люба? Вот ты поёшь по два раза на дню, трахеит, не трахеит, тоже, знаешь ли…
– Ты что сравниваешь?!
