– Действительно, откуда тебе знать. Вы, молодежь, ничего не знаете, кроме своих компьютеров. Савл – это апостол Павел до обращения в истинную веру. Так вот, опишу картину: вдалеке очертания города, куда направляется ослепленный после услышанного Христова гласа Савл, за ним по дороге струится свиток, еле заметный, полупрозрачный – свод старых фарисеевых законов, а впереди ангелы в небе трубят победу новой веры. Смотришь на картину – дух перехватывает. У Караваджо есть картина на тот же сюжет: «Обращение Савла по дороге в Дамаск», но гораздо слабее. Кони, люди, – все смешалось, идея пропадает. А здесь вся история налицо. У Бертолучи в гостях я всякий раз застывала перед картиной как завороженная. Ее два года как из театра «ушли», когда она решила картину продать, денег на жизнь хронически не хватало. О ее планах меня Галка Ряшенцева, завлит театра, предупредила, инкогнито. Знала, что для меня значит эта картина. Как же я Бертолучу умоляла повременить немного и продать картину нашему церковному приходу! Деньги я бы собрала, в лепешку расшиблась бы. Куда там. Она заявила: «И не подумаю поощрять твой богомольный ажиотаж, твое православное помешательство. А Галке передай, она трепло, сплетница!» Сама неизвестно где отыскала искусствоведа; этот шарлатан с успехом втерся к ней в доверие, убедил, что картину необходимо проверить в специальной лаборатории, если она действительно окажется подлинной, то Бертолучу ждет пожизненное обеспечение, привел ее для отвода глаз в реставрационно-художественную мастерскую где-то в переулках Арбата, на следующий день картину забрал и пропал навечно. Как тебе?
Катя молчала над почти остывшей яичницей, думая, «права Берта, завистливая, злорадная склочница».
– Безалаберная она, недальновидная, бесхозяйственная, вот что. Самое главное, самонадеянная. – Алевтина Ивановна доедала за столом кашу. – И вредная. Сам Господь указал ей на ее вредность, причем дважды. Не знаю, как она, я так до сих пор о картине сожалею. А с жильём? Ни в какие же ворота не лезет, что сотворила. Разведка донесла, в Париж всё рвалась. На старости лет. Деньги, может, не только на проживание, на поездку хотела подсобрать? Интересно, к конкретному кому-то или так просто прокатиться вознамерилась? Тебе не рассказывала?
– Нет, – сухо ответила Катя.
– Дорвалась, профурсетка!
Но кое-что человеческое в Алевтине Ивановне Степановой всё-таки присутствовало. Иначе Берта вряд ли бы рискнула отправить к ней Катю с Кириллом. Алевтина Ивановна любила подольше поспать, из-за чего нередко пропускала утренние службы. Поднявшись, неспешно варила себе ароматный кофе в тяжелой старинной турке, чуть-чуть подсаливала его для усовершенствования вкуса. С дымящейся туркой уходила к себе в комнату, включала там записи бардов семидесятых. Некоторым подпевала. Особенно жаловала «Господа юнкера, кем вы были вчера…»[14].
В начале апреля Катя обрела воспитанника в лице первоклассника Севы. Найденное в журнале «Работа и зарплата» объявление гласило: «Срочно! Рядом с метро „Новослободская“ ищу няню мальчику семи лет на три дня в неделю: понедельник, среда, пятница (вторая половина дня). Желательно молодую, симпатичную. Можно студентку».
Катю прельстили два момента: вторая половина дня и близость к ее институту.
– Ничего, если я лягу? – спросила при знакомстве мать Севы Клотильда, проводив Катю в одну из комнат довольно большой, помпезно и безвкусно обставленной квартиры.
– Пожалуйста, – сказала Катя. – Если вам так удобнее.
– Черчилль сказал: «Не сиди, если можешь лежать», – устраиваясь на диване, пояснила Клотильда, закинув ноги на кожаный валик, любуясь французским педикюром с серебряным френчем. – Можешь обращаться ко мне на ты. Не такая у нас с тобой большая разница в возрасте. Папаша у ребенка приходящий, субботний. Деньгами откупается. Рискуешь его не увидеть, но это и лучше. Мне, короче, от тебя что нужно? Чтобы кормила, гуляла и уроки с ним делала, меня разгружала. У твоей предшественницы голова оказалась абсолютно слабым местом, не тянула с ним уроки. Прикинь, первый класс. Обещали ничего не задавать, а загрузили по самое не балуйся. Короче, главное – английский. Без английского сейчас, сама знаешь, никуда.
Самым выдающимся местом на теле лежащей Клотильды оказался лобок. Именно на него, как на Олимп, взобралась непонятно откуда вынырнувшая лысая хохлатая собачка и принялась трястись мелкой дрожью. Прикрыв ладонью почти всю собачку, кроме хвоста, Клотильда сказала с долей ласки:
– Прекрати, Зизи, что ты вибрируешь, как фаллоимитатор. Ну, зову ребенка?
– Зовите, – кивнула Катя.
– Се-ева-а, пойди сюда-а.
В комнату ворвался худенький белобрысый мальчишка с заранее испуганными глазами и застыл на пороге, не зная, на кого смотреть, на мать или Катю.
– Вот, Сева, знакомься, это Катерина, твоя новая няня. Ты должен с ней подружиться и слушаться ее, – не меняя позы, томно произнесла Клотильда.
