Он был хороший, этот Сева. Когда они вместе чем-нибудь занимались, он, сидя с ней рядом, обнимал ее за шею, и она слышала, как он старательно сопит. Особое сближение произошло после исполнения Катей одной песни. В третью майскую пятницу Клотильда собиралась на свидание, предварительно договорившись с Катей, что та побудет с Севой подольше. Сева застрял в материнской комнате, терзая ее вопросами, бессознательно ревнуя к предстоящему свиданию. Клотильда разозлилась, прогнала его, крикнув: «Отцепись, блин, я опаздываю из-за тебя». Он понуро вернулся в комнату к Кате, сел, подавленный, в свое креслице, стал прислушиваться, когда за матерью захлопнется входная дверь. Как только та ушла, он поднял на Катю свои испуганно-печальные глаза и сказал с привычным стариковским вздохом:
– Ты обещала, что будет весело.
Кате в который раз вспомнилось, как в возрасте Севы она до слез, бывало, обижалась на мать, и тогда всякий раз ее спасал отец. Способ спасения был на редкость прост, но поразительно эффективен. Уединившись с ней в комнате, отец делал огромные глаза, накидывал на себя старый плед и приступал к исполнению заветной песни. То было вовсе не рядовое пение, а эпохальное представление. В несколько минут Катя забывала любые обиды, превращаясь в счастливейшую на свете дочь.
– Хорошо, – подхватилась она с места, – будет тебе, Сева, весело. Срочно неси какую-нибудь ткань. Только большую. Есть у вас?
– Ткань?! – уточнил Сева, вскакивая.
– Да, обязательно большую, чтоб завернуться можно было.
– Щас! – вылетел из комнаты Сева.
В коридоре раздался короткий грохот, видимо, что-то вывалилось из шкафа-купе, где активно рылся Сева, через минуту он ворвался к Кате с гобеленовым покрывалом под мышкой.
– Подойдет? – Он торопливо развернул перед ней покрывало.
– Отлично, подойдет. Теперь садись сюда. Ты будешь зритель.
Он уселся, положил ладони на колени, приготовившись смотреть.
– Минуточку терпения! – Катя вышла за дверь, задрапировалась в покрывало и таинственно произнесла в дверную щель:
– Итак, представление начинается! – Она распахнула дверь, медленно вплыла в комнату:
Меж на-ами памяти туман, Ты как во сне, ты ка-ак во сне-е… Наверно, только дельтаплан Поможет мне, помо-ожет мне-е…[16]
Она исполняла всё совершенно так, как отец: расправив гобеленовые руки-крылья теперь летела по комнате, делая немыслимые виражи на поворотах, кренясь то в одну, то в другую сторону… На словах «меня любовь оторвала от суеты, от су-уеты-ы» Сева не выдержал, ринулся к ней, она приняла его под крыло покрывала, и они полетели вместе. Потом повалились, хохоча, на диван, запутались в покрывале, и Сева, счастливо суча ногами, повторял сквозь хохот: «“Уже зовет меня в полет мой дельтаплан!” Кла-асс!»
Берта закончила протирать фигурки бархоткой. Теперь они действительно блестели, как натертые воском. Профилактика проводилась Бертой по понедельникам. Сегодня был понедельник – седьмое мая. За полгода, с ноября, коллекция пополнилась всего двумя персонажами: бронзовой «Девочкой с обручем» (привет из Франции шестидесятых) и статуэткой-новоделом с надписью «Боулинг», где обутый в кроссовки парень застыл на постаменте в нелепой позе перед броском (правая его кисть с шаром отсутствовали). Зато «Девочка с обручем», единственная в своем роде, не имела никаких повреждений. Убирая бархотку в ящик «кнехта», Берта со вздохом подумала: «Как давно Катиш не приезжала». Берта вряд ли отдавала себе отчет, что с момента появления в ее жизни Катерины некоторым образом поостыла к коллекции. Задвинув ящик, поправив на койко-месте покрывало, она вышла в вестибюль.
Просроченные деятели культуры смотрели завершающий этап инаугурации. В третий раз короновали теперь всем известного героя. Берта с минуту посмотрела на тянущиеся к нему по сторонам от ковровой дорожки многочисленные руки, провозгласила: «Бойкот раболепию!» (на нее оглянулись и зашикали) и отправилась к излюбленной скамейке. Там она возобновила думы о Кате: «Бедняга, заучилась, заработалась. Обещала приехать, когда у молокососа Севы школа закончится. В выходные, понятно, с Кириллом побыть хочется. Интересно, что им плетет обо мне лахудра Степанова? Никогда не любила эту сплетницу. Эй, – одернула она себя, – да ты никак ревнуешь. Вот ты никуда и не делась, приварилась, попалась в капкан привязанности». Она усмехнулась, вспомнив, как в юности дала себе зарок ни к кому не прикипать ни душой, ни телом, посвятить себя исключительно искусству. Теперь-то она понимала, какая ерунда и глупость все эти зароки. «Значит, всё-таки не зарекайся? – еще раз усмехнулась она. – Получается, ни от чего никогда не зарекайся».
