– Отвезти «Прости Господи» подальше за город, пристроить в канаве с кляпом во рту, а перед этим заставить переписать квартиру на Катерину или на меня. Родни у нее вроде не наблюдается. Шучу, Серый, шучу, конечно. Разговор у нас с тобой получается какой-то недетский.
– Меня на такой разговор, может, никогда бы не пробило, если б Зоська меня так резко не бортанула. Меня будто окунули в дерьмо, накрыли чугунной крышкой и шепнули: «А ну-ка, попробуй, вытащи себя сам». И я вытащу, Кира, вытащу. Я ведь умный. Похоже, сама жизнь с меня спросила: альфонс или не альфонс. Ух, я теперь рыть землю буду! Первая ступень – «пилот-любитель», вторая – «пилот коммерческой авиации». Ух, гнильё это, бизнес-элита эта грёбаная, сто процентов будет от меня зависеть, как я штурвал поверну. «Бэху» продать, правда, придется, курсы денег стоят.
– Туда вроде без диплома о высшем техническом не сунешься.
– Ты меня поражаешь, Кира. Вопрос с дипломом я решу, как нефиг делать. У нас что, умельцев мало? Им диплом склепать полчаса. Главное, я азы в армии изучил. Осадчий, хоть злой был мужик, потихоньку от начальства дал нам основы управления летным средством. Я там, в армии, понял – высота меня любит. Знаешь самый мощный и затяжной оргазм?
– Ну и?
– Высота плюс скорость.
– Автосервис отменяется?
– Ты сомневался? Наживать простатит под чужими тачками вместе с отцом? Хрена вам лысого. Все слышали? Вот вам вместо рихтовки с грунтовкой. – Сергей продемонстрировал окружающим соответствующую фигуру с крепко сжатым кулаком. – «Бэху» жаль, но надо ваять будущее.
В начале августа в интернат прибыл новый поселенец и в первый же вечер облюбовал Берту. Случилось это за ужином в столовой. Его посадили от нее через столик, к странноватому подозрительному, все время озирающемуся по сторонам Ивану Алексеевичу, и боковым зрением она подметила, что новичок частенько скашивает глаза в ее сторону.
«Только этого мне недоставало, – подумала Берта. – Правда… на ловеласа не похож, глаз не масленый, не раздевающий, хотя… какие теперь раздевания… смешно…» Взоры новичка были скорее страдальчески-человеческими, нежели сугубо мужскими. «Уж мне ли не разбирать мужских взглядов, похоже, помыслы его чисты», – с внутренней грустью усмехнулась она на третий день. Был он худым и высоким, ел совсем мало, Берта нарекла его про себя благородным идальго и даже начала испытывать легкую вину за его недоедание.
Двадцать второго августа, в день ее рождения, в час ее послеобеденного уединения на лавочке он пробрался сквозь кусты, испросив разрешения, подсел к ней, интеллигентно сохранив между ними расстояние примерно в полметра. Немного помолчал, любуясь домиком, который она рисовала веточкой на земле, потом негромко начал:
– С первого дня наблюдаю за вами, Берта Генриховна, и нахожу вас совершенно особенной. Мне показалось, вам приходится несладко с соседкой по комнате.
– В вас дремлет комиссар Мегрэ? – Она уже закончила с фасадом и перешла к крыльцу. – Или нашептал кто-то из местных доброхотов? – Сейчас она занималась перилами.
– Здесь не надо быть Мегрэ, – осмелел он немного. – Достаточно краем уха послушать вашу и ее речь, чтобы понять, какая пропасть вас разделяет.
– Я должна поверить, что вы не знакомы с железным правилом Цербера? Кстати, напомните, пожалуйста, ваше имя.
– Дмитрий Валентинович. А с правилом Бориса Ермолаевича я, представьте, действительно не знаком.
– Селить легких с легкими, трудных с трудными – вот его непреложный закон. Мы с соседкой, каждая по-своему, оказались для него трудны. Вот он нас и объединил.
– Смею думать, мне понятны его внутренние мотивы. Он показался мне человеком безмерно уставшим, сломленным и глубоко несчастным.
– Неужели? Я-то как раз считаю его бездушным роботом и чистейшей воды функционером. Кстати, как вам живется с Иваном Алексеевичем? Он, насколько я знаю, состоит у Цербера в списке легких. Значит, вы попали в ту же обойму. – Она пририсовывала кольца дыма к дымоходной трубе.
