Нотариус Матис Бертье посмотрел на часы. До прихода первого клиента оставалось 12 минут. «Успею, пожалуй, выпить кофе». Набрав внутренний номер, он строго сказал: «Анник, пожалуйста, двойной эспрессо с одной ложечкой сахара и тонким ломтиком лимона. Только, прошу, ничего не перепутайте». Анник была премиленькой, но бестолковой, как все молоденькие секретарши. Испытанная старушка Корнели, доставшаяся Матису Бертье вместе с кабинетом в наследство от ушедшего на пенсию старика Бюше, вела документацию безупречно, к тому же умела делать грандиозный массаж воротниковой зоны, но Бертье, перебравшись сюда полгода назад, махнул рукой на массаж, решив поменять не только мебель, но и секретаршу. Он был убежден, клиентам в приемной куда приятнее смотреть на свежее молодое личико, что, в свою очередь, положительно отражается на работе его самого – Матиса Бертье.
На прошлой неделе звонил известный парижский импресарио Серж Пикар, просил записать на утренний час некоего Жоржа Дадиани, именитого постановщика-балетмейстера, чтобы тот ни минуты не ждал в очереди. «Он, кажется, серьезно болен, решил составить завещание. Пожалуйста, прояви максимум любезности, не задавай лишних вопросов, характер у него жуткий, но он гений, черт побери этого бывшего русского», – предупредил Пикар.
Ровно в одиннадцать утра Анник сообщила, что клиент прибыл. Матис Бертье, изобразив на лице радушную улыбку, открыл дверь в кабинет лично. Подтянутый, с красивой проседью пожилой человек в черном кашемировом пальто протянул руку для приветствия. Бертье, пожимая его руку, словно почувствовал прошедший сквозь ладонь электрический ток. «Ого! Ничего себе мощь, никакого намека на болезнь», – подумал Бертье. От взгляда нотариуса, имевшего глубокое пристрастие к дорогой обуви, не ускользнули великолепные ботинки ручной работы фирмы Berluti. Вслед за рукопожатием Жорж Дадиани снял и повесил на вешалку пальто. Черный тончайшей шерсти свитер с вырезом под горло, темно-серые с шелковой нитью брюки, никаких дополнительных деталей, как то: наручных часов, шейного платка или запаха парфюма.
– Итак, позвольте без преамбул, – сказал Дадиани, садясь за стол, доставая документы из папки крокодиловой кожи. – Парижскую квартиру и дом в Биаррице я желал бы оставить двум моим сыновьям, а именно старшему дом, младшему квартиру. Здесь копии их паспортов, фамилии у них разные, они не Дадиани.
– Живут в России? – уточнил нотариус.
– Почему? Оба родились в Париже. Носят фамилии матерей.
– Понял, извините, – кивнул нотариус. – Весьма правильно, что вы озаботились, так сказать, заранее.
– Далее, половину суммы, которая окажется на моем счете на момент смерти, я хотел бы перечислить в Москву, некой Берте Генриховне Ульрих, двадцать второго августа тысяча девятьсот сорокового года рождения. Надеюсь, она жива и здорова. Если сменила фамилию или адрес, разыскать ее по дате рождения и довольно редкому имени-отчеству не составит труда. Вторую половину денежных средств я завещаю Русскому дому престарелых при Сент-Женевьев-де-Буа. Но только в том случае, если администрация кладбища выдаст разрешение на захоронение моего праха в могилу деда. Документы, подтверждающие родство, когда понадобится, привезет мое доверенное лицо.
Холодность и отрешенная деловитость этого человека, несмотря на просьбу Сержа Пикара обойтись без лишних вопросов, задели нотариуса, он не удержался:
– А ваши жены? Вы ничего не…
– Я не был женат, – оборвал нотариуса клиент. – Повторяю, средства для дома престарелых должны быть перечислены в том случае, если администрация кладбища даст разрешение на захоронение моего праха в могилу деда.
– Простите, месье Дадиани, а если администрация не выдаст такую бумагу? Я знаю, на Сент-Женевьев-де-Буа с этим давно огромные сложности. Если только сумма окажется весьма и весьма…
– Сумма окажется весьма и весьма.
– И все же мне необходимо отразить на бумаге, как поступить с вашим прахом в случае отказа.
– В таком случае мне абсолютно все равно. Пусть сыновья развеют над Сеной, а оставшуюся сумму разделят между собой. Если же разрешение будет дано, то на надгробной плите, ниже сведений о деде, под фамилией и датами моего рождения и смерти, надлежит сделать следующую надпись, – Дадиани придвинул к нотариусу отдельный листок, – непременно на двух языках, места там хватит. Пожалуй, всё. – Он встал, подошел к вешалке, снял и перекинул через руку пальто. – Я не прощаюсь. Завтра в это же время заеду поставить подпись под завещанием.
Закрыв за ним дверь, Бертье взял со стола листок, отделенный от остальных, подошел к окну, смотрел, как шофер открыл Дадиани заднюю дверь «мерседеса» и тот, подхватив полы пальто, грациозно сел в машину, блеснув напоследок правым ботинком. Когда «мерседес» тронулся с места, нотариус прочел напечатанное на бумаге:
